The Hunger Games: After arena

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Hunger Games: After arena » Архив игровых тем » you're as crazy as I am


you're as crazy as I am

Сообщений 121 страница 126 из 126

121

Сказать что я контролирую свой словесный поток – не сказать ничего. Потому что я его не контролирую. И нет, не то чтобы меня это беспокоит, скорее постепенно меня начинает беспокоить как на это реагирует Сцевола. Он молчит. Молчит, глядя на меня холодными глазами и выслушивая то, что льется из моего рта. А я в выражениях на этот раз не стесняюсь. Это не выговор за то, что мальчики едят песок, не претензия, что он опять забаррикадировался с ними в детской и они не желали меня пускать туда, объявив диктатором заставляющим есть овощи, вместо мороженного. Это уже откровенное обвинение в том, каким он был в прошлом. И в том, что его прошлое сейчас накладывается на его детей.
Впрочем, накладывается ли? Я-то всегда была уверена, что Рем не пойдет по стопам Нерона, в нем все же есть это человеческое участие к другим и он не смог бы себя убивать с той методичностью, с которой делал это сам Нерон. Аврелий… Тут вся надежда была скорее опять же на Рема. Хотя для обоих мальчиков папа был примером для подражания, героем, защищавшим их от дракона, при чем будучи этим самым драконом. И Нерон был прекрасным отцом, ведь именно любовь мальчишек и делала его счастливым и таким чутким. Делала его не тем, кого я когда-то знала и забыла.
И тут Нерон начинает говорить. И в горле так и першит, чтобы не упустить ни одну его реплику без внимания.
Не начнет лезть под юбку? Ой ли? А сам-то себя наверно забыл. Небось с подгузников уже начал ползать под ногами у маминых подружек и заглядывать им под платья, или хватать за грудь, как только очаровательного голубоглазого малыша брали на руки. Сцевола всегда был шустрым. Чего бы речь не касалась.
Пф, как будто теперь какая-то целомудренная речь произведет на сына нужный эффект. Что толку приходить и разговаривать на эти вещи серьезно, если уже все было сказано на горячем? Моя вина, мне не стоило впадать в такой ступор и словить сына еще до того как он убежит к себе. Надо было объяснить, что девочки – это не только поцелуйчики и любовь. О боги, глупость какая! Ну и нахрена объяснять это ребенку, если у него в голове ветер гуляет и он вообще ничерта не понимает в этом пресловутом слове «любовь»? ладно, возможно реакция Нерона была самой правильной. Но все же не с такими словами надо было отправлять сына в свободное плавание.
И не надо тут выставлять из себя обиженного отца, который и слова без меня сказать не может! Я ни разу не запрещала ему отцовские речи, когда они там втроем от меня прятались. Я капала Нерону на мозги в плане его детства в заднице, но едва ли хоть пару раз упрекала его в этом серьезно, подвергая сомнению его отцовские навыки. Мне нравилось, что он ладит с детьми, они делали его живым, любящим и он чувствовал себя любимым. Но все это переходит границу. Или я и правда перегибаю?
Лицо мужа непроницаемое. Он не взбешен, но я чувствую, как градус в комнате немного упал из-за создавшейся атмосферы разговора.
- Меня волнует не его серьезность, Нерон, а твоя несерьезность. – выпаливаю я, уставляясь в его глаза и встречая холодный взгляд, полный ожидания, что же я теперь ляпну, чтобы его задеть. – В каком возрасте твой отец упустил столь важный элемент… твоего воспитания, черт…
Я выдыхаю и закрываю лицо рукой. Это какой-то бред. Я всполошилась не просто так и говорю я это не для того, чтобы Нерон внезапно осознал, как много ошибок он совершил в молодости. Он и так прекрасно знает, как много. И хотя своими словами я доказываю, что вроде как имею к нему претензии, к нему и его молодости, то на самом деле… я не имею ничего такого в виду, да, звучит как слабая отмазка. Я никогда его ни в чем не винила. Потому что на мне грехов не меньше. И мы жили так вдвоем, довольствуясь тем, что у нас есть, а было у нас чертовски много. И на всех было плевать. Но когда дети подрастают и тут внезапно вспоминаешь о том, как много дерьма было в жизни…
- Знаешь, в чем наша проблема, дорогой? Мы забыли, кем мы были. – говорю я спокойным тоном, складывая руки на груди и вдыхая побольше воздуха в легкие. – А люди снаружи – нет. И как ты думаешь, что сделает Рем или Аврелий, когда узнают, как их любимый папа в бытность своей молодости трахал все, что двигается, ставил рекорды по количеству выпитого и имел своеобразное… хобби? – я поджимаю губы и Нерон не может не понять, о каком хобби я говорю. – И когда узнают, как их любимая мамочка вытаскивала папу из ночного клуба в мертвецки пьяном угаре, разбавленном косячком? А может лучше представим реакцию Рема, когда он узнает, что не успело остыть в могиле тело его отца, как я уже за тобой замужем была?
Меня передергивает и я зажигаю камин, надеясь, что это все-таки холод. И в какой-то степени я оказываюсь права. Это холод. Тот, которым сейчас муж на меня смотрит и с которым я сейчас произношу свою речь.
- Ты прав, я преувеличила. – поднимаю я руки в знак того, что сдаюсь. – Ведь дети совсем не хотят быть похожи на своего крутого и любимого папу. Я преувеличила твое влияние на них, да. – поднимаю с пола те вещи, которые не разбились от моего порыва повзрывать и покидаться вещами и ставлю обратно на камин, на этот раз уже не глядя на Сцеволу. – За тебя все сделают они, наши зрители и судьи. А ты и дальше продолжай сидеть на заднице и ждать, когда один из наших мальчиков приведет в дом невесту по залету. Прям как его мама.

+1

122

Нерон дает ей выговориться, тем более, что Регине еще есть, что сказать, и уж лучше услышать все и сразу, чем растягивать это удовольствие. Она говорит о том, что он, кажется, забыл, кем он был, но что никто вокруг не забыл, и им всегда придется иметь с этим дело. На этот счет Нерон никогда и не заблуждался, он прекрасно знал, каков капитолийский свет, и лишний раз напоминать не требовалось. Он очень хорошо помнил, как Рему раскрыли глаза на то, что отец вовсе не родной, приправив это словами о том, что отец его не любит, а терпит только из-за матери и ждет не дождется избавиться от него. И таких западней еще очень много – Регина перечисляет их. Им вечно жить на пороховой бочке, но только ведь разве спрячешься от этого? Отгородишься? Закроешь глаза? Нет. И Нерон ничего этого не делает, а Регина считает наоборот.

Да, возможно эти годы он был слишком счастлив, чтобы пугаться призраков прошлого, и свет вокруг был таким ярким, что разгонял любые тени, растворяя их. Однако это не значило, что Нерон забыл своего прошлого или прятался от него. Это была его жизнь, его шишки, его ошибки, которые могли стоить жизни, и только Рем спас его, приняв за него самое верное решение и отправив в клинику против воли и желания. Только поэтому он сейчас жив, только поэтому может радоваться тому, что сын впервые влюбился, и раздавать ему дурные советы. Дурными их, по крайней мере, считает Регина. Для нее он только что благословил сына на блядство, не меньше.

Она говорит о том, что у него на мальчишек большое влияние, что они стремятся ему подражать, и автоматически приписывает сюда его прошлое, которому они тоже почему-то, по ее логике, должны последовать. Но разве он их этому учит? Дает такой пример? У страха Регины глаза слишком велики… А может она права, и это он недооценивать опасности? Но как ни крути, она не права. Нерон не сидит на заднице и не ждет.
- Я никак не могу понять, ты сейчас винишь меня за мое прошлое, боишься за пацанов или внезапно решила покопаться в старых ошибках и очистить совесть? И сожалеешь о чем-то? Что вытащила меня тогда? Или не отгуляла траура и пошла за мной? – огрызается Нерон. И ведь на самом деле он ничего такого не думает, просто отчего-то такое зло берет, что нет сил его удержать внутри. Ведь ему следует просто успокоить Регину, вынуть из этой круговерти паники, которая так внезапно ее обуяла, но, увы. Слишком серьезные вещи затронуты.

- По-твоему я не серьезен и меня совершенно не волнует, что станет с детьми? Считаешь, что я хочу, чтобы они пошли по моим стопам или, что еще хуже, мне все равно, пойдут они или нет? Ну, что могу сказать, я не мой брат. У меня нет природного чутья на то, как поступать правильно! – выплевывает Нерон, и делает это тихо, а выходит громче крика. – Но это не значит, что я не стараюсь, Регина! И мне не все равно!
Нерон переводит дыхание, матерясь.
- «Своеобразное хобби»? – фыркает он. – Это какой-то метод терапии – говорить метафорами? Скажи прямо! «И обкалывался дурью, потому что наркоман!» Заметь, я не говорю «был». И «наши зрители и судьи» так не скажут. Они скажут, что я, сука, гнилой наркоман,  трахал тебя, пока ты меня лечила, отправил брата на тот свет, и ебал, пока ты носила ребенка! А ты мне давала, потому что шлюха и дрянь! Вот что они скажут, а не так красиво, как ты тут расписала! Что сделают Рем и Аврелий? – передразнивает Нерон. – Не знаю! Но почему ты думаешь, что, едва они узнают, пойдут колоться и трахать всех, у кого вагина, а? Потому что я их учу? Потому что я – гребаный пример для подражания? Потому что я херовый отец, что не стал пороть горячку, потому что наш сын поцеловал девчонку? Так скажи, что надо делать, ты же у нас психолог, твою мать!

Нерона несет по кочкам и ухабам, но он не понимает, из-за чего сыр-бор, и отчего внезапно его прошлое встало Регине поперек горла. Или всегда стояло, а он не замечал? Или он что-то где-то сделал не так? Обидел? Не заметил?
Нерон проходится туда-сюда, хватаясь за голову, затем подходит к Регине, берет ее за плечи. В прежде блестящих глазах теперь только матовая голубизна, непроницаемая, абсолютная.
- Давай не буем ждать в этот раз, расскажем им. Как-нибудь. О том, что я был плохим человеком, но что я изменился, потому что ты и они спасли меня, и что больше всего на свете я боюсь потерять вашу любовь, что вы повторите мои ошибки, что будете слушать других. Потому что если они узнают от чужих, нам придется соглашаться и рассказывать свою версию, а для мальчишек затем любая сплетня будет казаться правдой, и они будут верить всему, - Нерон закрывает глаза. – У меня, конечно, полно правдивых историй, но когда обо мне будут врать, они тоже поверят.

Он поддался настроению Регины и наговорил много лишнего. Много, чего хотел бы забрать назад. Но ее настроение всегда передается ему, слишком прочно они срослись.

+1

123

У нас никогда не было такой громкой ссоры. И дело не в громкости крика или слезных порывах, срывающемся голосе, дрожащих плечах. Дело в том, как много уже было сказано. И чем тише слова, тем сильнее их значение. Крик – слабость, отчаяние. А в тихом шепоте обвинений столько груза, столько значения, что горло перехватывает.
И мы с Нероном сейчас перебрасываем друг другу эстафету в праве нести свое слово в массы. И как только я заканчиваю свою речь, то тут же подключается Сцевола, выдерживая тяжелую паузу. И то, что он говорит бьет сильнее моих собственных слов. Потому что я была уверена, что ничего такого не имела в виду. Несла и несла тот словесный поток, который выливался не подвергаясь мозговой цензуре. И в итоге я слышу тот вывод, который сделал из моих слов Нерон. И этот вывод не на пустом месте, но обоснован моими собственными обвинениями. Но черт, я же не об этом говорила! Или об этом? Я не знаю. Я ничего не знаю! И как так получилось, что из-за невинного детского поцелуя, я обвинила во всех грехах самого любимого на свете человека?
Он говорит о вещах, о которых я должно быть сожалению. И это первая пощечина от него, летящая в мою сторону. Еще сильнее, чем прежде. Он же знает, что ни разу не жалела, он же знает, как отчаянно вытаскивала его из того ада, в который он погрузил себя тем косяком в клубе после реабилитации. Он знает! Но говорит дальше и жестче, совсем как я, поддаваясь этому холодному чувству высказать то, что накопилось за многие годы, потаенные страхи и обиды. На себя, на прошлое.
Когда мы встретились с Нероном впервые, боги, как я гордилась, что мы чертовски непохожи. Что мы – два разных человека, с разными чувствами, целями, мыслями. Чем дальше заходили наши отношения, тем больше я ошибалась. И в результате, сейчас мы оба выплескиваем накопившееся дерьмо друг другу, обвиняя, задевая до боли в костях. И тело трясет как от озноба. Мне хочется кинуться на него и заткнуть, но я не шевелюсь.
Ровно до того момента, как он говорит, что не такой правильный как Рем. И тут крышу сносит, а я быстро подхожу к Нерону и резко ударяю его по лицу. Удар звучит оглушительно в тихой комнате, но не останавливает действие. Катарсиса не вышло. И Нерон как ни в чем не бывало продолжает, просто потому что за чувством злобы он уже не видит ничего, что могло бы его остановить. А я отхожу от него, чтобы не ударить вновь, чтобы не вцепиться в него и заверещать на весь дом, чтобы он замолчал и не говорил больше таких грязных вещей.
А он говорит. Много, грязно, мерзко. И от его слов хочется броситься в ванну и смыть с себя это чувство отвращения к самой себе. Но все было именно так, как он и описывает. В той грубой форме, в глазах сраной общественности. Все было именно так. И именно так донесут нашим детям о прошлом их родителей.
И на его абсолютно риторический вопрос, что делать, я отвечаю абсолютно риторическим:
- Я не знаю. Я не знаю!
Я не знаю, что делать. И его слова наталкивают меня на вопрос: а к чему вообще все это было? Зачем было поднимать прошлое, если сделать ничего уже нельзя? Мы такие, какие есть и все, что нам остается, это принимать удары и ждать, когда однажды ребенок придет домой, посмотрим на тебя неверящим взглядом, будто впервые видит и спросит: «Мама, а правда, что вы с папой встречались во время твоих отношений с моим настоящим отцом?» или «Папа, а правда, что ты был наркоманом?» И что тогда ответить на это? Что сказать? Потому что отвергнуть нельзя, потому что это все правда и по-другому не скажешь. Но внутри безумно страшно, безумно холодно и обидно, что это сказал кто-то другой, но не я.
И Нерон будто читая мои мысли подходит ко мне и берет меня за плечи. Отчаянно, порывисто. И этот жест меня пугает, потому что мы словно стоим на краю обрыва и вот-вот сорвемся, вместе. До определенного момента нам удавалось удержаться на краю, даже жить на этой грани между падением и безопасным расстоянием до обрыва. Но сейчас в груди зарождается мерзкое липкое чувство страха, что в этот раз не получится.
- И что мы им скажем? – я вырываюсь из его рук, отходя на шаг и теряя рассудок от его слов. Он говорит правильные вещи, потому что нет ничего страшнее вновь увидеть свое дитя таким напуганным, как тогда, в то Рождество, когда Рему сказали, что Нерон не его отец. И тогда мы с Нероном подумали о том, что в следующий раз мы должны успеть. Но незнание как рассказать, каждый раз тормозило каждого из нас. Незнание и покой. Тот покой и счастье, в котором мы потерялись. – Как объяснить такие взрослые вещи ребенку, Нерон?
Я зарываюсь руками в волосы и отворачиваюсь, вбирая носом воздух и пытаясь успокоиться. Ну почему так страшно? И почему в этот раз из-за этого страха я сделал больно тому, кто всегда терпел меня и мои истерики по любому поводу? Нерон не заслужил такого. Не после того, через что он прошел. Наверно эта мысль и возвращает меня на землю и заставляет панику немного отойти в сторону, чтобы уступить место разуму.
И я разворачиваюсь к нему и подхожу совсем близко, касаясь рукой его щеки, той которую ударила.
- Я жалею только о том, что позволила своей панике взять вверх. И сорвалась на тебя. – говорю я тихо, глядя в глаза мужа. – Прости меня. Я не хотела… - взгляд падает на слегка покрасневшую щеку. – Никогда больше не говори, что ты чем-то хуже Рема. Ты не хуже и не лучше. Ты – это ты, и я люблю тебя таким, какой ты есть. Да, прошлое не изменить. А если бы я и могла, то изменила бы только одно. В первый же день нашей встречи, я потащила бы тебя в ЗАГС. – я слабо улыбаюсь одними губами, но уже никакой шутке не сгладить обиду сказанных слов. А потом я закрываю глаза и утыкаюсь лбом в плечо Нерона, держа его за рубашку. – Я просто чертовски боюсь, что наши дети нас возненавидят.
Наверно, дело было в том, что я еще долго обвиняла маму в попытке самоубийства, даже когда лечила ее. До сих пор я ненавижу отца за его измены. И у меня не выходит из головы, что если бы они были обычной, среднестатической капитолийской семьей, то все в моей жизни было бы иначе. Не было бы всего этого ужаса. Как, впрочем, не было бы и Нерона. И наверно, мне просто страшно, что моя собственная ненависть к родителям, передастся и детям, которые обвинят меня в аморальности поступков и прочее. А по факту…
- И наверно, меня просто бесит, что в этот раз ничего от нас не зависит. Легко было сносить сплетни за спиной, когда это касалось только нас. А теперь… Их реакция, Нерон, будет результатом нашего воспитания. А вдруг мы где-то допустили ту ошибку, которую допустили когда-то наши родители?
Чертовски трудно быть родителем. Да еще с таким багажом за спиной и с такими чудесными детьми, как наши.
- Больше всего на свете, я боюсь увидеть разочарование в их глазах.

+1

124

Регина отступает, а затем признает свой страх и свое поражение перед этим страхом, и Нерон благодарен ей за то, что она сказала все, чего боялась, потому что иначе было бы невозможно. Да, больно и неприятно было слышать многое из того, что прозвучало, но нарыв прорвало, а значит, начнет заживать. Они оба понимают, что прошлое не спрятать, что рано или поздно мальчишки узнают о нем самую нелицеприятную правду, но оба не знаю, как это предотвратить, как обогнуть острые углы и все объяснить.

Регина возвращается к нему, касается ладонью его щеки, на которой только сейчас Нерон начинает ощущать ожог от пощечины, и просит прощения. Она говорит о том, что он не должен сравнивать себя с Ремом, но ведь он по сути и не сравнивал, он просто сказал, что он – другой. Вот и все. И с этим другим Регина и живет. И она говорит, что любит его. Нерон улыбается в ответ на ее шутку про первый день, а затем Регина утыкается в его плечо и озвучивает свой самый потаенный страх. Так дети рассказывают по утрам о кошмарах, которые их мучили.
Она права, противостоять сплетням им вдвоем было проще, что бы ни происходило, они держались вместе и умели защищать не только каждый себя – но и друг друга, а вот мальчишки… Как было защитить их? Как научить не слушать наветы, не верить всему? Как научить различать оттенки правды? Ведь никто и не соврет, если скажет, что Нерон был наркоманом, а Регина – невестой его брата. Вот только как это будет вывернуто? С каким соусом подано?

Нерон обнимает ее и целует в мягкие волосы.
- Но почему ты непременно считаешь, но они нас возненавидят? Потому ли, что мы сами себя еще не простили за наше прошлое? – он отстраняется, заглядывая в ее глаза. Такие блестящие, такие родные, такие любимые. Боги, ну разве у них не получится справится с любым дерьмом?  - К счастью, Регина, они не видели нас прежними. Меня, по крайней мере, потому что ты-то всегда была на высоте, - улыбается он, вызывая ее улыбку в ответ. – И наши дети лучше, чем мы.

И они могли бы копаться в этом еще долго, если бы не вопль сверху:
- Ага! Опять целуетесь! – Аврелий, как две капли воды похожий на отца в его возрасте, перевешивается через перила второго этажа и радостно смеется. За ним вылетает перепуганная Мелита, с ужасом глядящая на хозяйку, но Нерон жестом показывает ей, что все в порядке. Следом возникает веснушчатая мордочка Рема.
- Только потому, что мы – взрослые, - откликается Нерон, глядя на них снизу вверх. – И потому, что я безумно люблю вашу маму. Она самая красивая мама на свете и я ей обязан тем, что она меня однажды спасла.

Будь Рем помладше, он бы наверняка спросил не от дракона ли, но, увы, эти времена проходили.
- Спасла? – удивляется он.
- От пирррратов? – подхватывает Аврелий. В отличие от старшего брата, он интересовался пиратами и разбойниками, а также с пеленок выговаривал раскатистую «р».
- От меня самого, - отвечает Нерон.
На хитрых мордахах возникает недоумение.
- Расскажу, если подчистите ужин!
Рем задумывается. Перспектива овощного супа его несколько притормаживает, зато Аврелий, который мог есть, что угодно, возвещает:
- Идет!
… И действительно уметает за столом свою порцию, а потом еще пытается впихнуть в Рема остатки его тарелки. Аврелий обожал истории не меньше брата, а вот брат не очень обожал супы.

После ужина они устраиваются в детской, где, пока Нерон и Регина решали вопросы воспитания, братцы соорудили из одеял, покрывал, подушек и игрушек хижину. Вход туда был строго засекречен, но родителей, предварительно велев закрыть им глаза, туда все же пустили. Оказалось, что декоративные эклектические свечки, которые ничем не отличались от настоящих свечей и были куплены Региной для ванны, уже перекочевали сюда, и им было объявлено, что эти сокровища были захвачены в бою. Оказывается, родители пропустили еще и захватническую операцию.

- Ну, рассказывай, - глаза Аврелия горят.
- Ну хорошо… - Нерон обнимает Регину, чувствуя, впрочем, что она несколько напряжена. Конечно, она понимает, что Нерон все же решил попробовать рассказать детям их историю. Возможно, он, конечно, торопится, и не нужно делать это по горячим следам, но он решается. Будь что будет. Быть может, они и не поймут ничего, но, когда придет время, вспомнят.

- Жил был принц…
- Сказка? – разочарованно тянет Аврелий, а брат шикает на него.
- Молчи, а то вообще ничего не услышишь.
- Так вот, жил был принц и жил он как разбойник. Он очень плохо себя вел, был злым и не понимал, как ужасно он живет, не заботясь ни о ком.
- Не благородный разбойник? – спрашивает Аврелий. Он любил только благородных разбойников, которые убивали только плохих людей, и все дамы были от них без ума.
- Совсем не благородный, - подтверждает Нерон. – У него был брат, очень красивый и умный принц, который хотел спасти своего брата и, чтобы он исправился, поместил его в крепость. В этой крепости жила прекрасная принцесса, которая любила принца и хотела помочь его брату, чтобы никто не страдал и никому не было плохо. Принц был отважный, он сражался с драконами, и принцесса очень его любила. Любила и помогала разбойнику стать хорошим человеком.

- Благородным разбойником, - подсказывает Аврелий с блестящими глазами, в которых отражается свет притыренных свечей.

- Именно. Но однажды принц вышел на бой с драконом и не вернулся, он погиб как отважный рыцарь, и принцесса осталась одна. Она ждала сына от принца и очень страдала без него. Но она исполнила свое обещание и помогла разбойнику, спасла его от той жизни, которую он вел, и он женился на ней, чтобы она и ее мальчик не были одни. Она была такой доброй и красивой, что разбойник влюбился в нее и полюбил ее сына, а она полюбила его. Потом у них родился еще один маленький разбойник, только уже благородный. И зажили они долго и счастливо. Только злые люди в королевстве завидовали их счастью, рассказывали о них всякую неправду. Говорили о том, что разбойник плохой, что он всегда таким был, и это очень печалило принцессу, ведь она знала, какой он был на самом деле. И она очень боялась, что ее сыновья разлюбят их, поверят этим людям.
Нерон старается говорить увлекательно и живо, но против воли его взгляд задерживается на Реме, который слушает внимательно и тихо. Он не может прочитать его взгляд, угадать мысли, а сейчас это так необходимо.

- А дальше я пока не придумал.
- Мама спасла тебя, как эта принцесса разбойника? – спрашивает Аврелий.
- Да.
Он задумывается.
- Тогда нужно позвать волшебника, чтобы он запретил тем плохим людям говорить плохое, - вдруг предлагает младший, и сосем не понятно, как связан был его вопрос с предположением.
- Боюсь, это невозможно. В том королевстве не было волшебников.
- Тогда зачем вообще слушать этих плохих людей? Я думаю, ее сыновья должны были защищать принцессу и храбро сражаться с плохими людьми, - рассуждает Аврелий.  В деле сражений равных ему не было. А Рем сидит тихо и вдруг спрашивает, глядя на Нерона:
- А ты был плохим разбойником?

И ведь Нерон ждал, что что-то такое у него спросят, а все равно так трудно ответить! Он смотрит на Регину, которая сидит, потупив взгляд и слушая его, однако Нерон как никогда чувствует, что она с ним.
- Давно.
- Ты убивал людей?! – вдруг выдыхает Аврелий.
- Ты что! Никогда! Просто я плохо себя вел. Никого не слушался, говорил плохие слова.
Аврелий понимающе кивает. За последнее ему недавно влетело по жопе от матери.

- И мама меня спасла, научила, как быть хорошим, и теперь у нас есть вы. Просто мы боимся, что плохие люди будут учить вас плохому. Мы с мамой очень вас любим.
Аврелий отчего-то внезапно шмыгает носом и кажется, вот-вот расплачется. И он, собственно, плачет, и из рыданий становится ясно, что брошь в виде золотой рыбки, которую Регина потеряла, была в рамках эксперимента спущена в унитаз, и выловить ее он не успел.
- Я обещал, что не расскажу, - кается следом Рем, - но он получил от меня по жопе.
Нерон смеется, глядя, как Аврелий перебирается к матери, утыкаясь мордочкой к ней в плечо. Рем светлеет, когда отец жмет его руку. Какие бы мысли не омрачали его, они отступают.
- Ты никогда меня не подводил.

Рем медлит и, садясь совсем рядом, спрашивает тихо, так, чтобы мама, успокаивающая брата, не слышала.
- Ты ведь не станешь плохим?
- Никогда, я уже забыл об этом, потому что, когда ты родился, все стало по-другому. Я учился у твоей и мамы и у тебя быть хорошим. И до сих пор учусь и горжусь тобой. Но обещай мне, что в следующий раз поделишься со мной, если мелкий что-нибудь натворит... Ну, или если тебе понадобится помощь, хорошо?
Рем кивает, и всегда, когда он так делает, это означает, что мальчик серьезен и не отступит от своего слова и обещания. Это у него с детства.

Отредактировано Nero Scaevola (2015-04-25 22:12:30)

+1

125

Любить кого-то – безумно тяжкий труд, а не только цветы да конфеты. Наших с Нероном отношений никогда и не должно было быть. Я, слишком серьезно относившаяся к жизни и он, упускающий ее словно песок сквозь пальцы. Два разных человека, нашедших общее в горе и ошибках. Наши отношения аморальны, неправильны, обреченные с самого начала на какую-нибудь херню. Мы переживали расставания чаще чем-то самая разведенная пара Капитолия, при этом по сути никогда не сходясь и не становясь парой официально. Мы не пробыли вместе и месяца, как поженились, не думая о том, как на это отреагирует публика, не задумываясь о последствиях.
Мы столько всего натворили и пережили. И все это стоило того, чтобы быть сейчас здесь, дома, в объятиях друг друга и тихом шепоте слов о прощении и будущем наших детей.
Я смотрю ему в глаза и улыбаюсь его словам. Он всегда вытаскивал меня из пучины моих страхов, всегда убеждал, что ничего страшного не случится. И не знаю, верил ли он сам в свои слова, но на мою веру он может рассчитывать. Потому что, видят боги, никто не может успокоить меня, как Нерон. Хотя голосом разума в нашей семье и считаюсь я, как бы парадоксально это не звучало.
Восклицание Аврелия заставляет меня вздрогнуть, будто нас застали за чем-то интимным и личным. Но стоит мне увидеть эту улыбающуюся мордаху, как я сразу расслабляюсь.
- А ты опять подглядываешь. – смеюсь я, тем не менее не отпуская мужа ни на шаг от себя.
- Я случаааайно. – растягивает младший и лыбится так, что сразу понятно, что нифига он не случайно. Не было и шанса, что Мелита удержит их надолго. Мальчишки все-таки. Сдержать их натиск мог только Нерон.
Вот и сейчас, он уговаривает их поесть, только потому что обещает историю о том, как я спасла его. Бартер. И правда, этих двоих нужно чем-то заманить, чтобы они уплели стандартную порцию овощей на ужин. Маленькие хитрости есть в каждой семье и время от времени и мы издевались над своими детьми.
Я слушаю, как Нерон рассказывает о своей жизни, пока крепко держу его за руку и чувствую биение его сердца, торопливое, как дыхание. Мальчишки увлечены, это видно по их горящим глазам. Папа всегда умел хорошо рассказывать сказки. И как не странно только в прямом смысле этого слова, потому что за все время наших отношений Нерон ни разу не соврал мне. Чего бы это не касалось, суда надо мной, воспитания Рема, рождения Аврелия. Я смотрю на последнего, который недавно потерял свой первый молочный зуб, но он слушает так внимательно и так растерянно раскрыв рот, глядя на папу во все глаза и увлекаясь этой историей. Черт, я надеюсь он никогда не узнает, каково все это пережить. Рем, у которого зубы были в самом цветении выпадения тоже сидел, не двигаясь, но в его глазах я видела искорки мысли, словно озарявшие его внезапно. Несомненно, он понимал больше, чем его брат.
Когда Нерон упоминает Рема, я невольно останавливаю взгляд на старшем. Боги, как же он на него все-таки похож, даже при полноценном воспитании Нероном, но сколько же в этом мальчике теплой доброты и любви его настоящего отца. Рем, милый Рем, если ты слышишь меня, если видишь, твой сын – самый прекрасный ребенок и мы с Нероном делаем все возможное, чтобы он был таким же, как ты. Я обязана погибшему столь многим! Вот этой жизнью, этими детьми, любимым мужем и большой семьей. И ничего из этого не было бы, если бы не Рем, если бы не его забота о Нероне. Не было бы меня, этого склада из подушек и искусственных свечей, этих мерцающих зеленых глаз наших мальчишек, этого тихого голоса Нерона, рассказывающего о своей жизни в форме сказки, но внутри понимая, что в реальности это был настоящий кошмар.
- Тогда нужно позвать волшебника, чтобы он запретил тем плохим людям говорить плохое.
- Боюсь, это невозможно. В том королевстве не было волшебников.
- Разве что принцесса превратится в страшную ведьму. – шепчу я с усмешкой и получаю от Нерона шутливый шлепок по бедру.
А вечером, укладывая мальчиков спать, я поправляю одеяло у Рема и перебираю пряди его волос, улыбаясь и желая ему спокойной ночи.
- Мама, ты расстроилась, что я поцеловал Юлию? – вдруг спрашивает мальчик, глядя меня в темноте.
- С чего ты взял, малыш? – я немного напрягаюсь, но это история уже не вызывает во мне каких-то эмоций и паники.
- Когда я рассказал, ты молчала, а папа говорил. Ты всегда молчишь, когда очень зла или расстраиваешься.
О боги, каким же умным станет этот ребенок, если он уже наблюдает такие тонкие перемены моего настроения?
- Я просто внезапно поняла, какой ты у меня взрослый, солнышко. – шепчу я, хотя это осознание взросления сына приходит вот только сейчас. – Ты просто пообещай мне, что будешь целовать девочек только, если влюбишься. Хорошо?
- Хорошо. – с готовностью отвечает мой неполовозрелый, не понимающий, что такое любовь, ребенок. – Но я люблю Юлию.
- Я не сомневаюсь. А теперь засыпай, маленький. – я уже хочу встать с его постели, но маленькая детская ручка удерживает меня.
- Мамочка, не бойся. Папа обещал мне, что больше не станет плохим. А мы с Аврелием защитим вас от плохих людей. Мы договорились, но я поставил условие, что ему должно исполниться 8. Он же еще маленький.
К счастью, в темноте, Рем не видит, как дрожит у меня нижняя губа, как губы складываются в кривую, сломанную улыбку, а из глаз начинают течь слезы. А я только выдыхаю, чтобы перевести дух и целую его в лоб, сбившимся шепотом веля ему спать.
- Я не шучу. – доказывает он, но уже как-то сонно.
- Я знаю, милый, я знаю.
Позже, уже лежа в кровати и слушая мерное прихрапывания Нерона, я улавливаю, что эта бестолочь скоро заболеет, потому что у него уже насморк. А еще думаю о том, что произошло за день, как много чувств я пережила за несколько часов. Пожалуй, такой встряски у меня не было давно. Я думаю о том, какой матерью я бы стала для Рема, если бы у меня не было Нерона. Я думаю о том, как не справилась бы со своими приступами паники, если бы муж не был рядом. И это парадокс, что в семье именно я психолог, но удерживает меня от психического взрыва никто иной как мой муж. Он никогда не врал мне, что все будет хорошо. Он всегда действовал, не останавливаясь только на словах. Он всегда доказывал, хотя я никогда и не просила. Мне было достаточно его слов, потому что доверяла ему не только себя, но и сыновей. Доверила ему Рема, когда дите было еще в утробе. И разве это я его спасла? Разве идет речь о спасении? Ведь когда я была обручена с Ремом и ходила, беременная его ребенком, Нерон не сорвался, не поддался соблазну. Он просто продолжал приводить на вечеринки своих новых подружек, которые мозолили мне глаза, но никогда не был пьян и уж тем более под кайфом. Он выдержал сам, без меня. Сам.
И посреди ночи, я подрываюсь на постели и начинаю судорожно будить мужа, распинывая его и зовя по имени, почти крича и толкая в бок, чтобы это ленивое тело пробудилось и восстало. И Нерон просыпается и бурчит какую-то брань, что я его разбудила, а он тусовался на пляже с парой красоток в бикини. Но все это не имеет никакого значения, потому что я очень сильно хочу сказать ему, что люблю его и ничего бы не смогла без него.
Но вместо этого я смотрю на него недолгим взглядом. И потом:
- А хотя, ничего. Спи дальше. – я целую его в губы быстро и порывисто. – А завтра примешь таблетки от насморка. Храпишь так, будто беременный.
Я разворачиваюсь к нему спиной и улыбаюсь. Есть в этом порыве что-то личное, невысказанное. Но мне всегда казалось, чем чаще произносится слово «люблю», тем больше оно теряет смысл. И Нерон когда-то был прав. Если оно и потеряет смысл в наших отношениях, то только потому что уже не сможет описать как сильно мы друг друга любим.
И муж продолжает бурчать некоторое время, устраиваясь снова в постели и пытаясь уснуть. И его бурчание ничуть не мешает мне задремать, как внезапно меня разворачивают на спину и требуют компенсацию за нанесенный моральный ущерб. Ты смотри какой он подкованный стал после тех судебных разбирательств. И я шутливо отбиваюсь, взывая к голосу разума, что сейчас уже глубокая ночь. Но разве кого-то это волнует?
Через пару лет, Рем просит отвести его на могилу отца и мы с Нероном, хоть и немного встревоженные, но все-таки ожидавшие этого момента, привозим мальчика к каменному надгробию, у которого бывали несколько раз в год. Мы никогда не забывали про Рема, но стоит сказать правду, что образ его немного стерся, печаль уже не такая сильная, потому что так много счастья в жизни. Рем стоит у могилы и смотрит на выбитые буквы имени отца. Фотографию мы не стали крепить, подумав, что сделает боль еще более невыносимой. И пожалуй, картина, как мой сын смотрит на могилу своего настоящего отца, которого он никогда не знал немного выбивает меня из колеи. И я беру Нерона за руку, просто чтобы сдержать порыв расплакаться. Больно еще и потому что Рем-старший, так и не узнал, какой прекрасный у него сын.
Еще через год умирает моя мать. Она умирает в забытьи, совершенно не понимая где она и ее пустые внезапно вновь ставшими голубыми глаза, наполнены слепым счастьем, а губы растянуты в улыбке. Я так и не знаю, что она видит в своих видениях. Но мне хватает того, что я была с ней в последние ее минуты и что она была счастлива. И это до безумия странное чувство терять мать раз за разом. Только вот теперь навсегда. А внутри что-то внезапно отпускает и растворяется во тьме, образуя пустоту такую легкую и совершенно не отягощающую. Как будто груз упал с плеч, груз, тянущий меня на дно многие годы.
Спустя еще несколько лет, когда Рему исполняется 14 и он уже выглядит взрослым самостоятельным мальчиком, сын просит нас рассказать о его настоящем отце. И мы поднимаем давно пылившиеся коробки из шкафа. Коробки с фотографиями. Нельзя рассказать о Реме так, чтобы не рассказать о Нероне. Удивительно, но эти двое, даже несмотря на старания Нерона отдалиться от брата во время наркотиков, умудряются всегда быть вместе. Фотографий очень много и все они наполнены чувством, счастьем, смыслом.
И нет ничего более прекрасного, чем видеть, как Рем улыбается, глядя на мои любимые фотографии Нерона и Рема. Нет ничего забавнее чем слышать, что Рем тоже подмечает сходство его и Аврелия с этой взрослой парочкой Сцевол. И меня уже не беспокоит чувство страха, что дети разлюбят нас за наши ошибки. И Нерон опять же когда-то был прав, они лучше нас. Намного. И этот момент, когда мы сидим и ржем в голос среди сотен фотографий, стал самым прекрасным в моей жизни.
Пройдя долгий путь от глухого одиночества до все объемлемого счастья, я сейчас понимаю, что счастливей меня нет никого, потому что кто-то однажды решил позаботиться о своем брате. И расплатиться с этим человеком мы можем только одним способом – продолжать держаться за те семейные ценности, которых ни в ком из нас никогда не было, но удивительным образом, которые проросли в нас, болезненно, сквозь кожу. Благодаря тому, как сильно любим.
Любить кого-то – безумно тяжкий труд. Но он стоит того, когда тебя любят в ответ.

+1

126

http://s009.radikal.ru/i310/1506/d5/f95bed83f398.jpg

Instant messages

Говори со мной, не зная моих желаний.
Помоги мне просто выдержать этот день,
Где под руками тянется ткань живая,
И ритм решений влияет на пульс людей.

Страсть машинного шрифта теперь уместна,
Шпион во мне беззвучным сигналам рад.
Говори со мной, не зная всего контекста,
Откровенным текстом в плоский слепой экран.

Который день бесконечной работы в черном.
Здесь слишком много жизни в формате дел.
Говори со мной о чем-нибудь отвлеченном -
О том, что ты бы сделать со мной хотел.

Говори со мной поверх аргументов, рамок,
Простых приказов, сложных чужих интриг.
Свобода фантазий: хочешь - волшебный замок,
Хочешь - в тюремной камере женский крик.

Твоими словами мой образ сплетен и слеплен.
Сделай меня послушной - одной строкой.
Верней наручников несколько точных реплик,
И кожа идет мурашками под рукой.

Холодные ночи, стрессы, дурная слава,
И свет ползет по сумрачной стороне.
Но тут же легче, если в окошке справа
Всплывает текст, адресованный только мне.

На всю эту осень в схватке не будет брейка.
Рассеянно золотая плывет заря.
Стань моею атомной батарейкой
и ради всего святого, держи заряд.

В хороших фильмах у самых живых героев
Есть что-то всегда невидимое, второе -
мерцающий контур, сжатый ладошкой свет.
Как наш диалог, закрытый простым паролем,
Магия, для которой пространства нет.

© Анна Фёдорова

0


Вы здесь » The Hunger Games: After arena » Архив игровых тем » you're as crazy as I am


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC

#pun-title table tbody tr .title-logo-tdr {position: absolute; z-index: 1; left:50px; top:310px }