The Hunger Games: After arena

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Hunger Games: After arena » Архив игровых тем » i will trust myself with you


i will trust myself with you

Сообщений 61 страница 87 из 87

61

Я так благодарна, что Джесси поддерживает мое желание отвлечься от всего и просто залипнуть в телевизоре, что не могу это даже словами выразить. Просто целую его и обнимаю, а потом иду на кухню и ставлю поп корн в микроволновку. В голове все еще раздается крик Эрика о том, что меня ждет и о том, как я сорвусь на наркотики. И зачем он только это сказал? Кто его за зык тянул? Хотя он, конечно ничем не поскупится, чтобы доказать свою правоту. Но в конце концов, это моя жизнь, мое право. А впрочем, чему я удивляюсь, ведь с Хаусом нельзя было иметь личную жизнь.
Мы валяемся на диване и смотрим какое-то кино, хотя как я ни стараюсь вникнуть в сюжет, у меня не получается. Почему-то я задаюсь вопросом, может ли в какой-то момент нашей спокойной жизни с Джесси всплыть его прошлое. Как мое вот так появиться на пороге и начать ковырять мозг, возрождая все самое страшное, отложенное в ящик и запечатанное, о чем не хочется вспоминать.
Он спрашивает у меня, действительно ли я принимала. Вот так спокойно спрашивает, хотя с другой стороны, чего ему переживать на этот счет, если он и сам когда-то принимал и сидел на более тяжелых вещах, чем я. Не поднимаю на него глаза не потому что боюсь увидеть в них что-то, а потому что не хочу придавать этому моменту какое-то особое значение.
- Недолго. После того как я узнала, что больна, мне нужно было забыться. И мне это вполне удалось с одной девчонкой. Мой босс тогда устроил мне воспитательные меры, так что дальше дело не пошло.
Джесси спрашивает про Эрика. Не знаю, насколько далеко дошли его догадки на тему, как близки мы с Эриком были раньше, но сейчас поднимать тему Формана не особо хотелось. И вдаваться в подробности тоже. Эрик практически не изменился, просто сейчас его некому поставить на место. И в такие моменты я безумно скучаю по Хаусу.
- Эрик – гениальный специалист, хороший врач. И человек он умный. Но с манерами у него не очень, да. Не принимай на свой счет. Он просто хотел сказать, что я скатилась, хотел встряхнуть. Для него любой не так хорош, как он сам.
А потом Джесси вдруг рассказывает новый кусочек своей истории. И в какой-то момент мне кажется, что он будто спеуиально ждет вот таких ситуаций, чтобы рассказать о чем-то своем, запрятанном в такой же ящичек, как у меня. Будто бы начинает понимать, что из его правды я вынесу, а что – нет и исходя из этого дозирует информацию. Не знаю, что там у него происходило, и так же не знаю, как объяснить ему, что для меня не имеет значение его прошлое, потому что оно было у всех у нас и не самое лучшее.
Он был варщиком, значит, мои догадки отчасти были верны, он не только закидывался. Правда, я предполагала только что он был распространителем, но не стоял во главе производства. Это заставляет меня подняться, но только для того, чтобы посмотреть на него и положить подбородок на его плечо. Что тут скажешь…
- Значит, ты еще и очень умный химик? Так вот почему ты такой замечательный варщик макарон. – говорю и улыбаюсь, потому что еще полчаса назад он поддержал меня, он вообще все еще рядом, даже несмотря на то, что Форман ему рассказал обо мне и том, что нас ждет. Это удивляет меня больше, чем его криминальное прошлое. – Ты бежишь от этого человека? - Интересно, этот человек повлиял на Джесси так же, как Хаус повлиял на меня? Есть такие люди, которые остаются с нами навсегда, как бы сильно мы не хотели их забыть. – Что между вами произошло? Что он сделал с тобой?
Я позволяю себе задавать вопросы, не столько потому что хочу знать всю правду, но потому что хочу понять, что заставило Джесси стать таким, каким я встретила его тогда в подсобке. Таким разбитым и пустым. Да, сейчас он совсем другой и по сути не имеет значение, что там было в прошлом. Но может быть если он расскажет, в нем больше не будет страха, что он чего-то не заслуживает в этой жизни, как остальные.

+1

62

Реми коротко рассказывает мне о своём недолгом опыте приема дури, и, признаться, я не вижу в этом ничего страшного, как тот негр. Хотя мне ли не знать, в какую жопу могла превратиться ее жизнь, не останови Реми ее босс. Это же тот крутой чувак с тростью из ее баек? Просто Реми, к счастью, не узнала всей прелести реабилитации и кружков групповой поддержки. Не, они помогают, но это ад. Чистилище. Тебя скоблят, выскребывают до донышка, а потом ничем не наполняют. Но это ведь только твоя проблема.

- Твой босс молодец, - хмыкаю. Рядом с Реми оказался нужный человек, когда было самое время, а мне встретился не тот, когда мне и не требовалось и все было заебись!
А между тем Реми говорит об этом павлине, объясняя, почему он такой и зачем наговорил столько дерьма. Не то чтобы она оправдывала его, просто она его знает, а мне сейчас на него уже посрать. Единственное только дать бы ему по зубам за нарисованное им будущее. Да, правду сказал о том, что будет с Реми, но зачем? Разве это по-человечески тыкать человеку в открытую язву и говорить: "Тебе будет больно!" Знаю, что больно, но от твоих слов ничего не изменится!

- Не говори о нем так... Я начинаю влюбляться... - Реми тычет меня кулачком в бок. Тема умного Эрика закрыта.

А вот мои слова заставляют ее взглянуть на меня. Она кладет подбородок на мое плечо и... Шутит.

- У меня едва была тройка по химии. Не веришь? - усмехаюсь я. - Так что я проходил курс химии повторно, не отрываясь от производства. - Странно. Я говорю так, будто у меня прошлое повара-самоучки в кофейне, а не варщика юга штатов. И Реми спрашивает меня о мистере Уайте. Я медлю с ответом, я снова будто золотоискатель пропускаю факты через сито. Что я могу рассказать? Дело ведь даже не в том, что именно Реми поймет и примет, а что не навредит ей, если вдруг... Если вдруг что-то произойдет. Хотя если уж думать о ее безопасности, то вообще бы мне ее не знать. Но тогда я бы не был снова счастлив.

- Он умер. - отвечаю я. Не рассказываю, как. Не рассказываю, почему. То, что мистер Уйат умер тогда, я еще успел узнать, выметаясь из Альбукерке. Его тело нашли, конечно. И всех остальных. Обо мне не говорили. Я безумно, до трясущихся поджилок боялся увидеть свою морду в новостях и драпал без оглядки.

Типа как мистер Уайт спас мою шкуру. Если бы не он, я бы не оказался на цепи... Но и если бы не он, я бы туда и не попал. Хотя все началось раньше, когда я купился на его шантаж, что он сдаст меня ОБН. Сука старая.
Когда он накинулся на меня тогда, у меня едва нашлись силы отбиваться, потому что хотелось рыдать как сучке от такого предательства. Оказалось, он меня типа как прикрыл. Просто ему не свезло. Суля по тому, что в бардачке была и его липа, он думал уехать потом со мной.

- Я варил мет, а потом ОБН вышел на меня. Прижали прямо на месте. Я драпал, а в машине начальника сидел его типа шурин... - меня вдруг снова несет. Вечер воспоминаний, блядь! Но во мне это плещется. - Типа как у них жены - сестры. И мы друг друга узнали. Это был мой препод-химик. Уебок еще тот! Я удрал, а он потом нашел меня и говорит, что, типа, давай варить. Он типа химик, а я секу по рынку. Оказалось, у него рак нашли, он типа бабок хотел успеть срубить и семье оставить...
Я почему-то тороплюсь. Говорю быстро, рвано, захлебываясь словами-паразитами, за которые меня вечно лают на этой моей учебе.

Боюсь взглянуть на Реми, кручу в руках пульт, а потом срываюсь с места и иду к  окну в кухне. Закуриваю. Пара затяжек меня отпускают, и я жалею, что наговорил, не подумав, что Реми это совсем ведь не надо.
- Черный юмор, но ресторан по вареным макаронам я с тобой открывать не буду, если вдруг ты решишь заработать бабла.
Смотрю на нее, а внутри погано. Реми хорошая. Такая хорошая. А я выстелил за собой дорогу трупов, но больна все равно она. Красивая такая. Добрая. Классная.
- Прости.

Отредактировано Nero Scaevola (2015-07-10 15:56:31)

+1

63

Минутка откровения длится дольше, чем минутка и Джесси рассказывает о том, что с ним случилось и как он познакомился с этим мужчиной, который предложить ему варить. И я вижу, каким дерганным становится Джесси, как он нервничает, пока рассказывает, как запинается, как быстро рассказывает, чуть ли не задыхаясь от словесного потока, который его накрывает. А потом Джесси и вовсе подрывается с дивана и идет к окну, чтобы закурить.  Я уже давно не видела его таким нервным.
С ним не часто такое случалось. Только когда мы говорили о его прошлом. И чем острее он говорит он реагирует, тем больше мне страшно узнавать его историю дальше. Что же там произошло? А еще такое ощущение, как будто мне лучше ничего из этого не знать. Не просто потому что я боюсь, а потому что вижу, как Джесси нервничает и мне не хочется, чтобы с ним такое повторялось. Я не хочу видеть его таким.
Он пытается отшутиться, но выходит у него слабо и меня задевает его состояние. Я не знаю, как ему помочь, потому что ничего нельзя сделать, ничего нельзя исправить и я не могу заставить его забыть о том, что было в его жизни. Господи, ну за что ему это? Он столько пережил, так почему он остается со мной? Почему он ранит себя еще больше? Он мог уехать из Пасадены, мог найти нормальную девчонку, с которой бы жил долго и счастливо. Он стал бы счастливым, потому что он так хочет любить и быть любимым, даже несмотря на то, что с ним произошло. Наступает ли он на одни и те же грабли или просто верит в лучшее? Я вообще думаю, что он плохо понимает, но действует так, как чувствует. Не самый лучший способ прожить свою жизнь. Но я не могу его винить. Когда я думала в последний раз и поступала логически, мы чуть не разошлись в разные стороны, я чуть не потеряла его.
Я поднимаюсь с дивана и иду к нему, не понимая, зачем он извиняется. За что? Я обнимаю его со спины и утыкаюсь носом ему в шею, пока он докуривает сигарету. Я уже успела привыкнуть, что от него вечно несет табаком и постепенно мне даже стало это нравиться. Это был абсолютно его запах и ничей больше. Так я узнавала своего Джесси.
- Забудь. – шепчу ему в шею и целую в плечо. – Все это теперь не имеет значение. Ты здесь, со мной. Зачем корить себя за то, что было, если в итоге, это привело тебя сюда. И теперь мы можем быть вместе. Ты отвратительно выбираешь друзей и подруг. Но то не меняет того факта, что ты делаешь меня абсолютно счастливой.
Я обхожу его и обнимаю, зарываясь пальцами в его волосы, немного почесывая за ухом, словно кота. Иногда он напоминал мне кота, потому что так довольно улыбался в самые теплые моменты нашей совместной жизни.
- Иди ко мне.
Я тяну его за собой, целуя и обнимая и веду в спальню. Кино нас уже не интересует. Я хочу, чтобы он хотя бы на время забыл о том, что было с ним и как я и просила, наполнил свою жизнь новыми воспоминаниями. И если я могу хоть как-то ему в этом помочь, я это сделаю.
Врем идет, даже летит, потому что мы проводим его вместе. И от того, что мы не знаем, сколько продлится наше счастье, мы стараемся не упускать ни одной минуты для нас двоих. Мы вместе катаемся в Лос Анджелес, вместе отдыхаем на выходных, вместе разбираем курсы Джесси, если ему что-то дается с трудом. Хотя он начинает втягиваться и, как я и говорила, начинает схватывать на лету. Легче, конечно, ему дается практика, чем теория. Но одного без другого не бывает. Так что я помогаю как могу. Однажды даже позволяю сделать себе укол, чтобы он сначала попрактиковался на мне, а потом на пациентах. Простые витамины, от них ничего не будет, но Джесси долго примеряется к нужному месту укола на моей ягодице.
- Ты засмотрелся? – смеюсь я, пока опираюсь на стол руками. – Запоминай. Возможно это будет первая и последняя красивая задница, в которую ты будешь тыкать иголки в больнице.
Мы смеемся, я стараюсь сделать этот момент менее нервным для Джесси. Но он справляется на ура. У него легкая рука, на удивление. А впрочем, он же когда-то кололся, так что удивительного? Но этот момент не стоит того, чтобы быть озвученным.
Я бросила пить так часто, как раньше. И задалась целью вести как можно более здоровый образ жизни, но не в ущерб своим желаниям. Просто мне хочется прожить с Джесси как можно дольше.
Канун Рождества – время чудес. Мы покупаем елку, продукты, достаем игрушки, которые остались от хозяйки квартиры. В доме играет легкая рождественская музыка, по телевизору показывают фильмы этой тематики. Мне повезло, мне не поставили смену в Рождество и это очень здорово, потому что и Джесси не поставили. И я знаю, что над этим подсуетилась Сара, которая не разболтала никому о моей болезни, но теперь активно защищала нас перед начальством, когда дело касалось смен.
- Вот уж никогда бы не подумала, что Рождество будет для меня пахнуть елкой, старыми игрушками и макаронами с сыром. – смеюсь я, глядя на то как профессионально Джесси помешивает макароны в кастрюле. – Мне повезло с варщиком.
Я в это время обвешиваю елку игрушками, стараясь, чтобы все выглядело равномерно и эстетично. Только в какой-то момент Хантингтон перехатывает бразды правления над моим телом. Руки дрожат и я не удерживаю шарик в руках. Стекло падает и разбивается с характерным прогтивным звуком.
- Черт. – ругаюсь я и опускаюсь на колени. Сейчас приступ должен пройти, я пытаюсь взять его под контроль, мне нужно собрать осколки. Только у меня нихрена не получается. И когда я тянусь за осколком, рука вновь дергается и я царапаю ладонь. Только меня интересует совсем не это. – Ну же. – я сцепила руки в замок и жду, но они продолжают трястись. Я не могу остановить это. И в какой-то момент мне кажется, что это не пройдет. Я просто смотрю на свои руки, раз за разом делая попытку успокоить дрожь и тянусь к стеклу, чтобы взять его в ладонь, но отдергиваю, едва пальцы начинают дрожать. – Не останавливаются.

+1

64

Реми... моя Реми. Она поднимается и идет за мной, прижимается ко мне всем телом, обнимая, и у меня мурашки бегут от ее дыхания на моей шее. Я в несколько глубоких затяжек докуриваю сигарету, и почти прихожу в норму. Как бы мне хотелось, чтобы Реми не слышала ничего и не видела меня таким. Но она велит мне забыть, и говорит о том, что действительно не может оставить меня равнодушным. Сколько бы дерьма я не намесил, в итоге я оказался здесь, с нею, и, конечно, оно того стоило. Мне наконец-то повезло с человеком, которого я встретил на своем пути. Плевать, что ее у меня забирает какая-то гребаная болезнь, о которой я прежде никогда не слышал, и я наверняка проиграю ей, но здесь и сейчас мы счастливы, и Реми признается в этом. Я делаю ее счастливой.

Беру ее лицо в ладони и смотрю в зеленые, невероятно красивые глаза, а она чешет меня за ухом и улыбается, и я мурлычу в ответ. Реми...
- Иногда мне кажется, что я впал в кому, и ты мне мерещишься.
Я готов пойти за нею, куда угодно, и вариант до спальни - мне очень нравится. Привал не помешает, тем более такой приятный. Я люблю каждый дюйм ее кожи, восхитительного тела. Мы занимаемся любовью допоздна, забыв обо всем. О визите этого Эрика, о болезни, о прошлом. Даже о бинтах, хотя о них мне забывать нельзя ни в коем случае.

Этот гениальный доктор больше не появлялся, не писал и не звонил. Кроме меня о болезни Реми знала только Сара, но, если во всех вопросах она была болтушкой, то тут молчала не только с остальными, но и с нами. Мы продолжали оставаться ее любимчиками.
Наша жизнь с Реми была... классной. Болезнь была где-то там, на горизонте, но приходил каждый новый день, и мы проживали его в свое удовольствие. Катались в Лос-Анжелес, ходили в кино, резвились на аттракционах и всяких ярмарках. А еще я продолжал учиться, и даже несколько дней жил в ЛА, потому что у нас там были занятия в одном из колледжей. Реми приезжала ко мне, и вечера мы проводили просто шатаясь по Беверли Хиллз, лазили к Голливуду и смотрели на ночной светящийся город оттуда, распивая вино. Короче, в подаренном Реми фотоальбоме появилось множество новых снимков. Не трудно догадаться, что именно Реми там было много. Она ворчала, когда я снимал ее сонной, но я безумно любил именно такие ее фото. Утренние, теплые, с недовольно блестящими глазами, когда только их и видно было из-под одеяла, потому что она вся пряталась.

Вообще, если бы не Реми я бы не только не решился на эти курсы, но и не потянул бы всю эту зубрежку. Я исписал несколько тетрадок, прежде чем меня допустили к тому, чтобы я сделал укол в чью-то задницу. А до того я примерялся к манекенам. Манекенам! Это был такой бред, но так как помимо меня то же проделывала наша группа, я не чувствовал себя таким уж идиотом. Зато Реми высоко оценивала мой потенциал, и даже однажды доверила мне вколоть ей витамины. Она прокалывала какой-то курс, и обычно ей эти уколы проделывали девчонки на работе, но тут...
Вот Реми ржет, что я засмотрелся, а я правда очкую. Ну, допустим, промахнуться сложно, но все равно как-то... Я сделал все, как положено. Протер место ватой, проверил, что шприц набрался без пузырьков. Осталось только... Уффф.
Вообще, мне не в первой видеть Реми в такой соблазнительной позе, но только в другие разы я вводил в нее не иголку, мать перемать.
Короче, я примеряюсь и - оп. Игла входит, Реми не кричит. Медленно ввожу содержимое, вынимаю шприц, прикладываю ватку и растираю, чтобы не осталось шишки или синяка. Реми что-то говорит мне, подбадривая, а я как будто вагон разгрузил! Даже руки че-то дрожат. Тоже мне медбрат... И я целую Реми в другую ягодицу, за что получаю подзатыльник.
- Компенсация за моральное напряжение! - не уточняю, чье именно, ведь приятно-то обоим. А вечером, уже в постели, я проверяю, как там моя работа. Ювелирно. Ни синяка, ничего.

- Какая же красивая задница, ты права... - целую Реми, усаживая на себя. - Надо ее сфотографировать. Буду смотреть после визитов других уродливых задниц.

А потом приближается Рождество, и настоящий подарок, что мы не дежурим ни в Сочельник, ни день позже. После последней перед праздником смены мы идем на елочный базар и выбираем елку, Реми находит игрушки от хозяйки, и мы мутим праздник для себя. Ничего особенного не готовим, Реми вообще затребовала с меня фирменных макарон, хотя помимо мы все же покупаем еще утку, и она фарширует ее всякой вкуснятиной. Запах по квартире распространяется чудесный. Я не помню ни одного такого вот Рождества в своей жизни, если уж не копнуть совсем в мезозой, когда я был маленьким.
Реми ходит вокруг елки, развешивая шары. Я свою миссию выполнил - развесил по окнам гирлянды. И, между прочим, все сверкают и переливаются!
- Обещаю в следующем году освоить сырный суп, - отвечаю я, помешивая макароны. Реми всегда смеется, почему я постоянно их мешаю. А я терпеть не могу, когда они прилипают к кастрюле! Поэтому я их мешаю от начала и до конца. Хотя вроде никто так не делает. - И буду учить по блюду в год. Чтобы ты не избаловалась.
Реми что-то отвечает, но внезапно я слышу, что падает игрушка. Уже оборачиваюсь, чтобы заметить, что меня бы за такое наверняка обозвали растяпой, но только все шутки летят в топку. Я сдергиваю кастрюлю с огня и, бросая полотенце, спишу к Реми, которая сидит на полу с совершенно растерянным видом и шепчет, что ее руки не останавливаются. Она держит их сцепленными замком, но они все равно пляшут. Я это вижу, и это дико. Реми смотрит на меня, а ее руки живут сами собой.

Я опускаюсь рядом с нею на колени, накрываю ее руки своими ладонями, и они бьются в них, словно я поймал бабочек. Я расцепляю замок, пожимаю ее руки и держу.
- Поцарапалась? - осматриваю ее ладонь. - Как тебе повезло, что у тебя есть человек, который сдал бинты с первого раза!
Ну да, я теперь знаю, что делать, но прямо сейчас не делаю, потому что ее руки все еще потряхивает. И в ее глазах я читаю испуг. Только не за себя, а как будто за меня.
- Раз уж у нас тут такое... Давай принесу пару тарелок? Кокнем на счастье? - улыбаюсь и целую ее. Долго. Не могу оторваться.  Хочу, чтобы она забылась и успокоилась. Дрожь унимается, и я обнимаю Реми, держу в объятиях. Не до шуток. Совсем. Но только все позади. Пока. На этот день. Я еще не вкуриваю, что мы в самом начале конца.
- Все хорошо. Я рядом. Я буду рядом. Буду подметать осколки, буду кормить с ложки, чтобы ты не выплескивала из тарелки приготовленный мною суп. Ведь я знаю, будешь прикрываться своим этим Хангтингтоном, чтобы не есть мою жижу...
К слову, к концу вечера я брякну таки тарелку на счастье. Потому что у меня дырявые руки. Но это потом, а сейчас я обнимаю Реми, мы сидим на полу. В свете гирлянды поблескивают осколки разбитого шара. Смотрю на них поверх плеча Реми.
- Я рядом. Я люблю тебя. Мы справимся.

Отредактировано Nero Scaevola (2015-07-10 00:16:06)

+1

65

Я не могу унять дрожь и боюсь поднять взгляд на Джесси, который в одно мгновение отбросил все дела с готовкой и оказался возле меня. Он держит меня за руки, крепко их сжимает, осматривая порез на моей руке. Царапина небольшая, да и не она меня волнует сейчас, а то, что я не могу остановить дрожание рук. Они просто действуют сами по себе.
Джесси шутит и я понимаю, что он прост отвлекает меня и себя от происходящего ужаса. Приступ раньше никогда не длился так долго. А сейчас я просто запаниковала, я не знаю, что делать. Но Джеси рядом, он шутит про то что можно разбить еще пару тарелок и не отпускает мои руки.
Все должно было быть не так. Сегодня же праздник, мы должны были думать о подарках, о нашем настроении, о том, как не повалить елку, когда мне приспичит танцевать, о том, как я проявлю невиданную щедрость и помогу Джесси с посудой, хотя терпеть это не могу. О том, как мы завалимся на постель и не будет ничего, кроме нас. Это все, чего я хочу.
- Прости. – тихо говорю я, глядя ему в глаза и ожидая увидеть разочарование.
Но в Джексси даже намека нет на печаль или обиду. Я порчу праздник, хотя и знаю, что ничего не могу с этим поделать, а он продолжает улыбаться шутить, чтобы поднять мне настроение и не упустить этот хрупкий как елочный шарик, момент счастья, который вот-вот разобьется. Он целует меня, долго, настойчиво и я не могу не поддаться его искреннему желанию помочь мне забыть. Я не забываю, но переключаюсь на него и полностью отдаюсь в его руки.
Дрожь проходит и Джесси обнимает меня и мне так спокойно становится, хотя я обнимаю его так крепко, как кажется никогда прежде не обнимала. Я цепляюсь в него, как мою последнюю надежду, что все будет хорошо. Но умом понимаю, что не будет. Все будет только хуже. Но просто потому что Джесси рядом, мне уже не так страшно.
Он шепчет мне слова о том, что он будет рядом, что он будет помогать мне, когда я не смогу сама контролировать себя, перемешивает это с шуткой, а у меня в груди как будто что-то на части разрывается от боли.
И восстанавливается обратно, когда он говорит, что любит меня. И дело вовсе не в том, что я не верю, что меня можно полюбить, нет. Дело в том, что я уже и не надеялась, что меня полюбит человек, который знает, что со мной будет. Это же гиблое дело, это собственный смертный приговор. Наверно, я никогда не пойму, почему он пошел на это добровольно, почему не уехал и не нашел себе нормальную девчонку. Но все же, я так же не могу отвергать факт, что я бесконечно рада, что он здесь.
Я отклоняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза и крепко держу его за плечи.
- Я тебя люблю. – эхом отзываюсь я и целую его. – У меня кроме тебя, никого не осталось. И без тебя бы я не справилась. – я улыбаюсь, чуть ли не захлебываясь словами, но меня разрывает от этого чувства. – Джесси, пожалуйста, будь рядом. Ты нужен мне. Ты мне очень нужен.
Я вновь целую его, но на этот раз долго и горячо, потому что я хочу растаять в этом мужчине, который еще так недавно был моим соседом по комнате, а стал моим якорем, моим единственным человеком, на которого я могу рассчитывать. Если это подарок для меня перед тем, как я провалюсь в забытье, то мне больше ничего не нужно для жизни.
Мы бы наверно и зашли бы дальше, но запах горелого слишком остро распространился по квартире. Я сама не сразу поняла, что происходит, но когда поняла, то быстро спохватилась.
- Черт! Это же утка!
Я подрываюсь с пола и чуть ли не спотыкаясь бегу в сторону плиты. Хватаю полотенце со стола, которое оставил Джесси и достаю утку, едва удерживая такую тяжесть в руках и быстро ставлю на стол. Руки пришли в окончательный порядок и я чувствую себя гораздо лучше. Не столько из-за рук, сколько из-за помощи Джесси.
Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь.
- Когда-нибудь я настолько не смогу от тебя оторваться, что мы спалим весь дом к чертям.
Я беру веник и совок и подхожу к тому месту, где лежит разбитый шарик. Джесси поднимается и я целую его, не отдавая ему принадлежности для чистки.
- Все нормально. Сама разбила, самой и убирать.
Я все еще расстроена, я все еще чувствую вину, но я просто не могу позволить себе показывать это. Не после того, как Джесси помог мне и уж точно не после того, что мы признались друг другу. Я просто понимаю, что так же как мне больно видеть его нервного и дрожащего из-за собственного прошлого, так и ему больно видеть меня, растерянную, напуганную. Мы делам друг друга счастливыми настолько же, насколько и несчастными. И я просто хочу, чтобы счастливых моментов у нас было больше, пока они возможны. И это не только для Джесси, но и для меня. Пусть я могу и не вспомнить много в конце, но я буду знать, что я была с человеком, который меня любит и которого люблю я.
Вечер идет дальше относительно спокойно. Мы вдвоем и нам очень хорошо. В старом ящике хозяйки я откапываю боа из перьев и мы куражимся с Джесси, заматываясь в этот предмет наряда и смеясь. Я связываю нас обоих и притягиваю его к себе, чтобы поцеловать. Мы ужинаем, танцуем. Джесси разбивает тарелку и я не могу удержать себя от комментария, что он растяпа. 
- Да, давай, разбивай тут все. Из-за меня к следующему году игрушек не будет, а ты посудой займись. Верно.
А потом пока Джесси моет посуду, уже поздно ночью, когда стрелки часов давно перевалили за полночь, я вытираю посуду и ставлю ее на место. И мы молчим. Только вода шумит и я иногда громыхаю тарелками, но в остальном в квартире полная тишина. И нам очень хорошо, потому что у нас у обоих на лицах улыбка. И каждый раз, когда я забираю у него тарелку, мы целуемся и от этого улыбаемся еще больше.
И ночь у нас выходит просто волшебная, как будто и не было всех этих разбившихся шаров и моей раны, которая была обработана и перебинтована заботливыми мужскими руками. Все это вновь где-то далеко, за гранью реальности, а мы в другом пространстве.
- Помнишь, когда мы ходили на фильм под открытым небом и тогда я указала на падающую звезду? Что ты загадал? – спрашиваю я внезапно у Джесси, пока скольжу губами по его татуировке. Люблю его татуировки. Его люблю. – Я загадала, чтобы тот месяц стал самым длинным в моей жизни и не заканчивался.

+1

66

- Я тебя люблю.
Это эхо моих собственных слов звучит в моей голове или Реми отвечает мне? Смотрю на нее, в ее блестящие глаза и вижу ее взволнованный взгляд, в котором еще остались всполохи ее страха из-за приступа. И я понимаю, что вот так будет всегда, только еще хуже. Насколько хуже, не знаю, но я всякий раз буду беспомощен. Смогу только вот так держать ее за руки и обнимать. Если она подпустит меня к себе. Если будет узнавать. Слова того негра вспоминаются так некстати, и вообще его черная задница будто вырастает в этой комнате. Но плевать. Плевать, потому что Реми здесь, со мной, и, захлебываясь, шепчет мне, что я ей нужен. Я кому-то нужен... Только представляет ли Реми, как на самом деле она мне нужна? Что она спасает меня каждый день, что мы знакомы, давая смысл моей никчемной жизни, которую я думал провести в бегах, а в итоге оказался здесь, у этой елки и разбитого елочного шара. Это мое лучшее Рождество.

- Это ты мне нужна, Реми, - целую ее в ответ, и она смотрит на меня с удивлением. Все эта ее гребаная болезнь. Она считает, что будет зависеть от меня, когда станет бедово, а на самом деле я уже зависим от нее. От ее любви, от того, какая она хорошая. И мне так здорово! - Ну конечно, я прописался у тебя в кровати, ты оплачиваешь мою учебу... Я прямо-таки альфонс! - смеюсь, и Реми толкает меня. Правда, сказать ничего не успевает, потому что подрывается и мчится к духовке, где начала подгорать наша утка. Она четыхается, выхватывая поднос, и я не успеваю на помощь. Однако, когда Реми брякает противень на плиту, я вижу, что она не без удовольствия потирает руки. У нее получилось, руки ее не подвели. Смотрю на нее, тянусь за фотоаппаратом и делаю снимок.
- Я готов сгореть с тобой в пламени любви, - томно произношу я, все так же сидя на полу и даже клацаю зубами как все искусители в кино. И едва не получаю веником.
Реми быстро сметает осколки шара, донаряжает елку и начинает щипать меня, чтобы я пошевеливался с сырным соусом к макаронам.

Неприятный инцидент исчерпан, и мы не вспоминаем о нем, устраиваясь за нашим скромным рождественским столом. Мы примеряем смешные маски и боа, которые отрыла Реми, кривляемся, фоткаемся, танцуем. И никто нам не нужен совершенно. Рождество - семейный праздник? Ну, тогда, выходит, так оно и есть. Я ничего не слышал от Реми о ее семье, и не похоже было, что та у нее была, иначе бы я хоть что-то знал, а что до моих... Наверное, они и сейчас живут в Альбукерке. Наверное, они даже иногда думают о том, куда я пропал, ну, или смирились с мыслью, что я издох от передоза, и меня просто не опознали и похоронили как бомжа. Хочу ли я увидеть их? Вряд ли. Потому что ничего хорошего в их глазах я не увижу.

Реми улыбается, обвивая мою шею руками, чуть запрокидывает голову назад, танцуя со мной под Lady in Red. Мы выпили всего по чашке глинтвейна, так что трезвы, но это все дух Рождества кружит голову! И так хорошо и спокойно, что чертова тарелка брякается в тишине, когда мы моем посуду, переглядываясь и беззвучно смеясь без причины.
- Это все ради приметы! - собираем осколки вместе. Прикладываю палец к губам. - Тшшш... Прислушайся. Счастье не привалило?
Но увы, в Пасадене под Рождество не упало ни снежинки. Зато счастье - вот оно, здесь.

Мы ложимся поздно, и, конечно, отнюдь не спать. Завтра у нас будет весь день на сон, а пока мы продолжаем наслаждать компанией друг друга, медленно, едва ли не лениво. И я чувствую запах корицы и яблок в дыхании Реми, когда наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать в полуоткрытые губы и уловить ее стон.
Нам хорошо вместе. Я перебираю ее волосы, пока Реми невесомо целует моего дракона, а затем внезапно вспоминает наш вечер в кинотеатре под открытым небом. Ну конечно я все помню. Я молчу, обдумывая ее слова. Конечно, я и желание свое помню, и оно неизменно до сих пор.
- Я загадал, чтобы остаться навсегда, - смотрю на нее, поправляю прядь волос, упавшую на ее лицо. - А ты - дурочка. хотела сбросить меня со счетов. - Я смеюсь, получая тычок между ребер. А потом встаю, голым иду в гостиную и возвращаюсь с фотоаппаратом, заваливаясь обратно под одеяло, и Реми тут же пристраивается у меня на плече. Я вытягиваю над нами руки и перевожу камеру в режим видео.

- Привет, меня зовут Джесси! А тебя как? - смотрю на нее, Реми смеется, называя меня болваном, а потом таки свое имя. - Сегодня Рождество, мы прекрасно провели вечер, не сожгли утку, не спалили дом... Сейчас мы лежим в постели, у нас был очумелый секс... - снова получаю тычок, и мне удивительно, что Реми заливается румянцем. Или это свет лампы так падает на ее лицо? - Я влюблен в самую крутую девушку западного побережья, у которой доброе сердце ко всяким подозрительным типам вроде меня... Ты же знаешь, что это про вас, доктор Хэдли? Вы моя спасительница и врачевательница... - целую ее, продолжая снимать. - И я люблю, люблю, люблю тебя!

Моя Реми... Не могу оторвать от нее взгляда, так сильно люблю ее. В такие минуты я забываю о том, что нас ждет, но, может, наоборот, именно потому я и позволяю себе тратить время, чтобы просто смотреть на нее, внезапно пунцовую, чтобы запомнить каждую черточку ее красивого лица. В кино часто говорят о том, чтобы найти кого-то, с кем захочешь провести остаток жизни. Я нашел.

+1

67

Я и сама не знаю, почему вспомнила про ту звезду. До определенного момента мне и в голову не приходило вспоминать о том вечере. А сейчас я почему-то задумалась, насколько тогда наши с Джесси мысли сходились. Наверно, слишком романтично для меня, но иногда я чувствую себя будто девчонкой. Странные ощущения.
А Джесси говорит, что загадал остаться в городе навсегда. А потом вспоминает, как я хотела выпнуть его из своей жизни. Ну он же понимает, что это было сделано для него? Но еще и для себя, наверно. Потому что не было бы так больно жить и осознавать, что я утягиваю за собой еще одного человека, который заслуживает лучшей жизни, чем у него есть сейчас.
- Кто бы мог подумать, что ты такой злопамятный. – легко толкаю его в бок и смеюсь.
Джесси куда-то уходит, но через мгновение возвращается в постель и мне нравится наблюдать за тем, как он по хозяйки расхаживает голым по квартире. Если бы я так делала, думаю Джесси бы это тоже понравилось. Именно поэтому я так не делаю. Крайне редко, чтобы Джесси жизнь медом не казалась.
Я подпираю голову рукой и наблюдаю за ним с улыбкой.
- Вид сзади все еще неплох. – говорю я, когда он забирается ко мне в постель. В его руке камера и мне уже кажется что он собирается сделать фото, но он переводит камеру на видео режим и начинает нас снимать. – Ну ты и извращенец. Даже не жди, что я поведусь.
Но он и не ждет, начиная болтать глупости на камеру, представляясь и спрашивая мое имя, а я смеюсь, потому что со стороны это смотрится наверно, очень нелепо. И мне дико стыдно за то, что он все это говорит и я смеюсь и прячу лицо, утыкаясь носом в его плечо и повторяю шепотом, что он дурак. Почему-то мне не приходит мысли, что все это делается не просто по наитию, а еще и для будущих воспоминаний. Просто сейчас в данную секунду мне неловко и глупо и странно, но безумно здорово.
Он наклоняется ко мне и мы целуемся на камеру и именно поэтому я отрываюсь от него и вновь утыкаюсь носом ему в плечо, пряча глаза от камеры и глядя только на Джесси.
- Дурак, перестань паясничать. – смеюсь я целуя его в плечо и пытаясь выхватить у него камеру. – Угораздило же меня влюбиться в такое малое дитя. Мистер варщик макарон!
Дурачок. Ну за что мне такое счастье? Я закрываю его глаза ладонью и вновь пытаюсь выхватить камеру, забираясь на него и в конце концов мне это удается. Ставлю ее на столик возле кровати, а сама отвлекаю Джесси поцелуями, скользя губами по его щеке к уху, спускаясь к шее и груди, по татуировке. Я слегка покачиваюсь на нем, пока мы целуемся и моя рука спускается ниже к его члену и я обхватываю его и начинаю ласкать. А сама начинаю говорить о том, что роется в моей голове, наблюдая за тем, как загораются и без того блестящие глаза Джесси. Загораются от меня, от моих действий и слов, про то, что я люблю его. И я сама сгораю, плавясь от его слов.
- Слушай, а давай накопим денег и попутешествуем немного, когда ты закончишь курсы? – я целую его подбородок, глаза, нос, ускользая от его настойчивых губ и тихих постанываний. – Я всегда мечтала побывать в Вегасе. Санта Фе. А еще в Альбукерке. Ты знал, что там проводится фестиваль воздушных шаров? Никогда такого не видела и безумно хочу попасть на него. Ты же не боишься высоты? - я немного замедляю тем ласк, но только потому что думаю о том, как здорово было бы покататься на воздушном шаре с панорамой на город. - Далеко, конечно ехать, но это же так здорово.

+1

68

Реми быстро меня нейтрализует, и, надо сказать, делает это весьма эффективно, потому что как только она избавляет меня от камеры, тут же берет меня в свои руки. В прямом смысле. А у меня слабость на такие вещи... Просто неописуемая. Прям не слабость, а слабинища... Ничего не могу с собой поделать и начинаю стонать, а Реми кайфует, целуя меня, и, хотя мои глаза закрыты, я знаю, что она улыбается. Чувствую это. А еще она просто изводит меня, когда умудряется рассуждать о том, какие планы путешествий мы могли бы набросать... Вегас - да. Согласно мычу в ответ. Санта Фе... Не знаю, что там, но звучит интересно. Может, там Санта Клаус живет или типа того? А когда Реми произносит "Альбукерке", меня как будто током бьет. Нет, я не дергаюсь, просто внутри все подскакивает. Ощущение такое, как будто я когда-то видел кошмарный сон, никому о нем не рассказывал, а потом вдруг кто-то упоминает мне деталь из него, и мне кажется, что я сошел с ума.

Я стараюсь быть как можно более безразличным, да и вообще не нахожу ничего лучше, чем перевернуть Реми на спину и вернуть к себе. Бегу, да. Не хочу думать об Альбукерке сейчас.
- Давай начнем с Парада Роз в Новый год здесь, - целую ее, уводя от Альбукерке и шаров, которыми внезапно стала грезить Реми. - В апреле можем съездить на Коачеллу... Тут ведь недалеко? А еще можем махнуть в Зайон или Большой каньон. Ты была в Большом каньоне? Я был... - целую ее шею, плечи, ключицы... Медленно вхожу, начинаю двигаться. Вообще, кстати, будучи в бегах, я мало где по-настоящему бывал, и в Каньон меня занесло случайно. Было клево. Пусто. Красно. Каменисто. Но мне хотелось там остаться. И сдохнуть. Неплохо было бы обновить воспоминания. - А еще хочу в Нью-Йорк. На статую Свободы посмотреть... - Реми, как и я, протяжно стонет, и я принимаю это за одобрение моих идей.

Мы правда бываем и на Параде Роз, и на Коачелле. В первом случае и ехать никуда не надо, он в Пасадене, а вот чтобы попасть на фест мы просто опробуем автостоп, и у нас получается. Так что мы обходимся экономно, а спим в палатке. И это незабываемо круто, и нам пора заводить еще один фотоальбом. Вообще, на день рождения Реми я и дарю ей огромный такой альбом, и он только для того, чтобы она заполнила его теми фотографиями, которые сделает сама.
Вообще, время летит незаметно, и даже моя учеба подходит к концу, а ведь еще полтора года назад я вешался, не веря, что дотяну до финиша. В больнице меня поздравляют и сразу берут в штат, потому что мужчин-братьев тут явно не хватает. Мне повышают зарплату. До Реми мне, конечно, далеко, но по сравнению с тем, что я получал... Я, короче, не верю своим глазам, когда вижу чек в пять тысяч зеленых.   Реми поздравляет меня, и я вижу, как она за меня рада, а я целую ее, потому что это только благодаря ей.

- Спасибо, родная, - смеюсь. - Теперь я могу потихоньку возвращать тебе вложенные в меня инвестиции. Сколько там процентов набежало?
Реми смеется, что я должен выплатить ей долг поездками по нашим планам.

Мы два с небольшим года вместе, и мне кажется, что это вечность. Вечность позади и еще столько же впереди. Потому что я привык к тому, что руки Реми иногда подводят ее, но если по-началу я несколько терялся, пусть и на секунды, то теперь перестаю обращать внимание. Просто когда в магазине Реми примеряет платье и выходит ко мне с недовольной моськой, говоря, что из-за пуговиц впереди она не станет его покупать, я смотрю и вижу, что она даже не застегнулась. Бросаю взгляд на ее руки. Не похоже, что у Реми случился приступ, просто она не стала застегиваться. Встаю с кресла. Мне тут и чай принесли, как деловому, чтобы я ждал свою даму в комфорте... Я встаю и застегиваю бесчисленные пуговицы. Неторопливо, основательно. Платье очень-очень-очень красивое, бирюзовое, а мы в Финиксе, Колорадо. Два дня ночевали в Большом каньоне, у меня сгорел нос, я беспощадно оброс бородой и вообще похож на лесоруба... Мы едем в Нью-Мексико.

- Ты должна купить это платье. Оно чертовски тебе идет... - обнимаю ее и целую. Ткань тонюсенькая, такая приятная... Реми в нем такая красивая. И сейчас такое жаркое лето... - И оно не мнется, смотри. Представь как ты будешь выглядеть в нем в нашей консервной банке, закачаешься!
Мы едем на машине, ага. И даже не в прокат, хотя и не на своей собственной. Между покупкой пусть и подержанного авто и поездкой куда-нибудь мы выбрали последнее, а машину нам подогнала Сара, с доверенностью, всеми делами. Она вообще очень добрая к нам, и убедила нас, что ей ее колымага ближайшие три недели совсем не понадобится. Мы не долго ломались, скажу честно, а когда получили ключи, Реми прыгала дома от радости, потому что безумно желала уже поехать. Мы собирались ровно ночь и первым же днем отпуска отправились в путь.

За рулем был я, Реми не водит, спали мы часто вообще в машине на откидных сидениях, опробовав салон для всех наших... потребностей друг в друге. Раз в несколько дней останавливались в замшелых мотельчиках, чтобы ополоснуться и поспать на кровати. Но было круто. Весело и просто... сумасшедше. И чем ближе было Нью-Мексико, тем оживленнее становился я. Как при лихорадке перед близкой смертью. Когда-то я не отверг идею Реми насчет Альбукерке, потому что согласиться с предложением было проще, чем отказаться. Вряд ли бы она стала допытываться, почему я не хочу, но я бы точно сдал себя. И она все думала об этом чертовом фестивале шаров. Ох, сколько я их повидал... Шары в форме диснеевских героев,  животных, президентов, гигантских задниц... Но Реми хотела повидать это, и... Я просто не смог отказать. Да и потом... Альбукерке большой город, а на фестиваль его вообще наводнят толпы туристов и воздухоплавателей. Затеряться в толпе легко. Особенно, если еще и дальше не бриться. И я - Джесси Джексон, из Айдахо.

По Санта-Фе мы гуляем пару дней, а потом трогаемся в Альбукерке. Указатели отсчитывают мили, а я скольжу взглядом по желтой разделительной, которую поедает машина. Реми едет, высунувшись в окно. Раннее утро, мы хотим успеть к открытию фестиваля. Нас уже обогнали несколько грузовичков участников.
Жарко. Реми смачивает платок водой и кладет мне на голову, смеясь. Говорит, что не хочет, чтобы я заглох в пустыне. Ох, Реми, сколько раз я тут едва не заглох...

Картинки всплывают ровно так, как в фильмах ужасов или триллерах. Пустыня и камни везде одинаковы, но только это и есть западня. Мне кажется, я могу, как призрака, увидеть нашу лабу на колесах... А еще мы пересекаем переезд, где сливали химию с состава. И я смотрю то в боковое зеркало, то заднего вида. Сам не знаю, почему.
- Я родом из Альбукерке, - говорю я, не отрываясь от дороги. - Бежал отсюда пять лет назад, - смотрю на Реми. - У нас был такой трейлер... Ну, знаешь, дом на колесах. Наша лаба. Мы уезжали в пустыню и варили. Знаменитый синий мет, - сам не понимаю, как передразниваю того чувака из бара в Лос-Анджелесе, который когда-то предлагал нам дурь. - Сильно удивлю тебя, если сознаюсь, что Джексон - не моя настоящая фамилия?

Не знаю, что со мной. Наверное, так действуют на меня места. Вообще, последнее время я мало что говорил Реми о своем прошлом, потому что настоящее с нею было моим всем, но тут просто никуда не деться. Это же, мать его, мой дом.

- Здесь живет моя семья. Мать, отец и младший брат. Типа как он вундеркинд, ага.
Где "здесь" - еще не понятно, потому что в утренней, но уже жаркой дымке Альбукерке еще не видно. По моим соображениям, еще двадцать минут и въедем в пригород.

+1

69

Время летит очень быстро, особенно, когда оно наполнено столькими счастливыми моментами. Моя жизнь еще никогда не булла такой насыщенной, такой полной и такой счастливой. И ни дня не прошло, чтобы я не думала о том, что все это я чувствую из-за Джесси. Он такой мой, такой добрый и я не могу представить уже, как бы я жила без него. Я не могу поверить в то, что когда-то я пыталась его оттолкнуть, согласиться на жизнь без него и остаться одной. Теперь я хочу быть только с ним, до самого конца, как он когда-то говорил.
Благодаря ему я все меньше думаю о том, как тяжело нам будет, хотя, конечно, внутри меня всегда будет страх, как мы будем справляться, когда тело начнет подводить. Как-нибудь справимся. А пока, все, что я могу сделать, это налегать на витамины, разминку рук и тела, меньше спиртного, больше активного отдыха. Я продлеваю свою жизнь, как могу, не только потому что хочу оттянуть момент, когда Джесси начнет видеть во мне больную, а еще потому что я хочу быть с ним как можно дольше. И плевать, что возможно у меня не останется воспоминаний в голове. Зато они будут в альбоме, в наших улыбающихся лицах, поцелуях, в видео, которые мы храним, где мы кривляемся на фоне Большого каньона или шутливо ругаемся, потому что Джесси снимает меня по утрам или перед сном, когда я ни о чем уже не могу думать, кроме как о том, чтобы обнять его и забыться сном.
Иногда он просыпался резко и дергано среди ночи, повторяя что-то себе под нос, испуганный, будто вернувшийся из страшнейшего кошмара. Я понимала, что он видит что-то из его прошлого, что-то страшное, кого-то близкого, теряющего свою жизнь у него на глазах. Но я ничего не могла сделать с этим. Я просто выныривала из сна и возвращала его к себе, целуя, обнимая и шепча о том, что люблю его. А если он срывался покурить на кухню и долго не возвращался, погрузившись в свои мысли, то я шла к нему, завернувшись в плед, обнимала его со спины и укутывала. Без слов, без убеждений, что все позади. Мне оставалось только быть рядом. Это все что я могла.
Мы и правда много путешествуем, после того, как Джесси получает существенную надбавку и заканчивает курсы. В честь него в больнице вновь устроили маленький праздник. Сара поздравляла его с самыми искренними пожеланиями, как и любой другой, кто знал Джесси с самого его появления в больнице. И я была счастлива видеть, что у Джесси есть друзья, есть люди, которые о нем заботятся, которые рады за него. Жизнь входила в норму, но все же была очень необыкновенной.
Мы проводим много времени вместе, очень много. И если и ругаемся, то ссора длится недолго, потому что причина пустяковая. В конце концов, ничего не изменит того факта, что мы любим друг друга. Даже пропущенный поворот на дороге, про который я говорила, но он его не заметил, потому что увлекся напеванием песни, которую я терпеть не могу. Поэтому пел ее с особым усердием, а время было позднее и я уже скорее хотела добраться до душа. В гостишки мы добрались значительно позже, но зато как приятно было забраться под душ вдвоем, а потом так же вдовеем завалиться спать.
- В следующий раз, слушай своего штурмана. – щелкаю его по носу, пока он зевает. – На Бродвей ты всегда успеешь. Дива моя.
Джесси очень терпелив ко мне и постепенно мои трясущиеся руки становятся для него, не нормой, но все же уже не производят такой шоковый эффект как раньше. Он часто массирует их, пока мы сидим где-нибудь в парке города или на скамейке после длительной прогулки. Иногда в шутку кормит меня, когда это совсем не требуется, но говорит, что ему нужно потренироваться. И эти шутки меня не обижают, я же понимаю, что он старается сделать мое положение лучше. Порой, если по утрам во время сборов появлялась дрожь в руках или пальцы просто отказывались слушаться и я не могла до конца одеться, Джесси со спокойным лицом, а порой и хитрой улыбкой в глазах, завязывал шнурки на моих кедах или застегивал мои джинсы, в последний момент дергая меня за пояс к себе и целуя. И мне правда, становилось легче.
Впереди перед нами длинная дорога, но до пункта назначения по моим подсчетам осталось недолго. Я все-таки так хотела увидеть этот парад воздушных шаров и покататься на одном. А пока что я сидела в машине, пока ветер врывался в окно, растрепав волосы к чертям. Но мне нравилось. Утренний воздух еще прохладный, не такой душный как днем, поэтому я наслаждалась моментом, высунув руку в окно и будто играясь с ветром.
Внезапно Джесси заговаривает и я поворачиваю голову к нему. В последние часы он несколько молчалив, чем обычно, но я не чувствовала тревоги по этому поводу. Все-таки дорога дальняя, мы далеко от дома и он все время за рулем. Конечно, он мог устать.
Но он говорит вовсе не об этом, а о том, что Альбукерке – его дом. И рассказывает о грузовике, где он варил мет. И по его напряженному, беглому взгляду я понимаю, что он как будто ищет этот грузовик, чтобы удостовериться, что он вернулся домой и ничего не изменилось. Он вернулся в прошлое, а все, что было прежде с нами – это сон. А еще он говорит, что Джексон не его фамилия. Но он прав, эта информация меня не особо удивляет. Чем больше я узнавала его, тем больше картинка складывалась и хотя ничего из этого не было озвучено ранее, но я понимаю, что Джесси не просто бежал от прошлых ошибок, он бежал от кого-то. А это требует перемен личных данных.
- Не особо.- говорю я, с улыбкой поджимая губы и смотрю на него. – Ты полон загадок, Джесси. Круче, чем девушка. Теперь я понимаю, почему я в тебя влюбилась. – я забираюсь рукой в его волосы, но так, чтобы не отвлечь его. – Ну и еще потому что ты офигенно готовишь и весьма эротично застегиваешь пуговицы. – я на секунду замолкаю, а потом все-таки спрашиваю, - Скажешь мне свою настоящую фамилию? Ты меня заинтриговал.
А по-другому я уже и не могу отреагировать. Я понимаю, что раз уж мы здесь, то Джесси нашел в себе силы вернуться. Он мог сразу сказать мне, что не хочет ехать и я бы не стала настаивать, он знает это. Но раз мы приехали, то я буду поддерживать его, потому что знаю, он сделал это ради меня, моего чертового желания увидеть эти чертовы шары. Черт.
- Джесси, они знают, что с тобой все хорошо? – спрашиваю я, в ответ на его рассказ о родителях и брате. – Они вообще что-нибудь о тебе знают?
Он ни разу не говорил мне о своей семье. Я думала, они тоже мертвы, но оказалось, что нет. Хотя судя по его тону, отношения у них так себе. Что тоже не удивительно. Была бы у него хорошая семья, возможно, он не пустился бы во все тяжкие.
- Ну раз уж мы здесь, пора и это место наполнить другими воспоминаниями и отпустить прошлое. – я целую его в плечо и улыбаюсь. Что бы там ни было, но в этот раз все будет не так. Потому что я с ним.
Мы съезжаем с трассы и через полчаса оказываемся в городе, на том самом бескрайнем поле, где уже полно людей и много-много готовящихся к взлету шаров. Выбираясь из машины, я разминаю кости, потому что задница порядком затекла, как и спина, и шея и вообще все тело. Я в том самом бирюзовом платье, которое Джесси убедил меня купить. На голову я надеваю большую шляпу с полями, на глаза – очки. Последний штрих – обмазываю покрасневший нос Джесси солнцезащитным кремом и целую его, посмеиваясь.
- Ты щекотный. – Джесси не брился уже очень давно, приняв какой-то странный и дикий образ жизни. И теперь выглядел совсем иначе, по сравнению с нашей первой встречей. – Скоро  на твою бороду уже наступать будут.
Обвиваю его шею руками и снова целую. Он не просто изменился, он стал таким другим, таким родным и любимым, что уже никого другого рядом и представить не могу. Мы идем в толпу, рассматриваем сувениры, брелки, открывашки в виде воздушных шаров. Я делаю фотки направо и налево, особенно когда Джесси есть мороженое и пачкает свою густую бороду. И его губы сладкие и на вкус как фисташковое мороженное. Мы идем за руку, чтобы не потеряться и стараемся не отходить друг от друга больше, чем на пару шагов, потому что чем дальше, тем больше людей.
Мы атакуем пару аттракционов, типа тира. Я из десяти попыток выбиваю только пять и приз мне, конечно не должны давать, но хозяин прилавка все же вручает мне небольшую плюшевую игрушку в виде тюленя, пожимая мои руки и говоря о том, что таким красивым девушкам подарки надо дарить каждый день и просто так. Я смеюсь, благодаря его и мы с Джесси отходим в сторону, когда я случайно роняю своего тюленя, потому что пальцы внезапно вновь перестали слушаться. Но быстро поднимаю его обратно, но впрочем, вручаю Джесси.
- Вы очень похожи. – говорю я, вновь беря Джесси за руку. Почему-то когда он держит мои руки мне спокойнее, как будто больше ничего плохого не произойдет. – Однажды мы с родителями и братом поехали на аттракционы, обошли кучу конкурсов детских, а потом катались весь оставшийся день на… - я зависаю, пытаясь вспомнить. Но не помню. Черт, я же помнила, я же всегда помнила об этом, - …на… ммм… на большом аттракционе. Не помню его названия, черт, крутилось же в голове. – я пытаюсь списать все на обычную забывчивость, хотя внутри грызет, что симптомы пошли дальше. И потому я переключаюсь, чтобы не думать об этом. – Вы выбирались с родителями и братом куда-нибудь в твоем детстве?

+1

70

Реми слушает меня внимательно, потом сидит некоторое время молча, поджав губы. Нет, никакой тревоги я не чувствую, просто она обдумывает сказанное мной и, наверное, уже стопятьсот раз упрекнула себя за то, что подорвалась к этим шарам, и я здесь из-за нее. Да, конечно, по любому другому поводу я бы сюда не вернулся, но я не жалею. И меня не колбасит, что совершенно неожиданно. Правда, я считаю, что, если меня и ищут, то узнать меня сейчас трудно, тем более в толпе. Да и вообще, я не знал, ищут ли меня. Просто... Все равно я не хочу ни на кого нарываться. Тощий и Барсук наверняка еще здесь, если не двинули коней или их не пырнули ножом где-нибудь, но и им показываться я не хочу. Эти мудилы хотя меня и любят, но как раз по доброте душевной и могут размудозвонить, что видели меня.

Реми спрашивает, сознаюсь ли я в своей настоящей фамилии, и с только усмехаюсь. Правда, почему-то я не хочу ее называть. Будто - озвучу - и меня тут же схватят с поличным. Все, мое имя исчезло как пшик.
- Нннет, поинтригую тебя, а то вдруг ты меня бросишь, узнав обо мне все, - смеюсь, отвечая на ее поцелуй, и Реми не обижается. Еще бы! Ведь это меня с девчонкой сравнили. Вообще мы однажды разговорились на предмет ее любви к девочкам и доболтали до того, что я признал, что ее секс с девушкой я бы не счел за измену. Реми исполнила победный танец индейского вождя, но, чую, только чтобы подонимать меня, и как-то не кинулась тут же искать себе подружку.

Реми спрашивает про семью, и тут я могу ответить.
- Не знают, я очень давно не жил с ними. Они не одобряли моих увлечений, - чешу бороду. - Я жил с теткой, она была одна, ухаживал за нею. Она от рака умерла, оставила мне дом. Потом этот дом мои предки у меня отжали, потому что я варил там... Короче, мне дали вольную, и не думаю, что они сильно переживают мою пропажу.
Скучаю ли я по ним? Нет. Вот так запросто.

Я согласен, что воспоминания нужно разбавить хорошими. Я точно знаю, что это наша первая и последняя поездка сюда, я больше сюда не вернусь никогда.
Реми мажет меня кремом от загара, после чего я надвигаю на глаза кепку, а она водружает на себя шляпу и очки. Черт, она такая крутая, а я как сутенер рядом с нею, честное слово! Драные джинсы, футболка, рубашка поверх. Реми смеется над моей бородой, но сейчас она очень кстати меняет меня против лишних глаз. Мы целуемся и наконец выбираемся в толпу. Реми завладела фотиком и щелкает все подряд, пока я не выхватываю его и не щелкаю ее. Мы едим мороженое и сладкую вату, запиваем колой, и все прекрасно. Реми изъявляет желание проверить себя в меткости, но выходит середина наполовину, хотя все же ее платье имеет эффект, и она урывает игрушку от хозяина. Я от стрельбы отказываюсь. Я не люблю оружие. Меня разве что не выворачивает наизнанку, когда я слышу эти хлопки... Пусть и ненастоящих выстрелов.

Мы прокатываемся на карусели и делаем круг на колесе обозрения, сверху наблюдая за тем, как внизу готовят к запуску шары. Их тут столько, что, кажется, все они обычные надувные маленькие. Не может быть сразу столько огромных! И я забываю, что я в Альбукерке, хотя вот он, город, под нами. Реми весела, и это самое главное. Она давно перестала прятать от меня свои дрожащие руки, а раньше я это за нею то и дело замечал. Да кому нравится, когда кто-то видит его слабость? А потом все постепенно стирается, и Реми просто стала просить о помощи. Так, наверное, жены просят застегнуть молнию на платье или типа того, а я завязывал шнурки, продевал пуговицы. И я очень старался, чтобы Реми не чувствовала себя беспомощной. Просто я ей помогаю. Я даже кормлю ее с ложки, и мое объяснение... в первый такой раз я спохватываюсь, что напоминаю ей о болезни, но Реми отреагировала спокойно, а потом весьма ловко кормила меня суши с палочек, потому что мои кривые руки их никак не удерживали. Что за херня, а? Почему этим косоглазым не естся вилками, а?

Настроение правда праздничное, Реми с удовольствием толкается среди гостей и внезапно заговаривает о своей семье. У нее были мама и брат. И она спрашивает про моих. Мои воспоминания.
- Помню, ездили в Майями, но особо никуда отсюда. А, был еще Дисней-Ленд, но я тогда уже был подростком, иМинни меня уже не возбуждала. Мелкого тогда возили.
Тогда я не обратил внимание на ее случайное "не помню", только спустя время оно начнет набивать оскомину, заставлять сцеплять зубы до крошева. Потом. Не скоро.

Реми носится между шарами и выбирает самый обыкновенный, небесно-голубой, даже с расцветкой под облака. Что-то шары в форме домов, башен и прочей лабуды ее не вдохновили. В корзине с нами еще два пилота, и Реми подрыгивает от удовольствия. Я давно не видел ее настолько радостной!
Желающих на шары полно, и Реми своей красотой и слегка расстегнутым платьем на груди под предлогом жары, а я - лишней сотней сверху к стоимости, располагаем хозяев шара в свою пользу. Запуск единовременный в одиннадцать часов, и это просто охереть как круто, потому что кажется, что ты, короче, игрушечный совсем, когда вокруг такие огромные купола.
Я обнимаю Реми, а она с восторгом озирается вокруг. Погода отличная, и вверху не так уж жарко.
- Ну как, твои ожидания оправдались? - смеюсь, целуя ее за ухом. Волосы щекочут мне лицо, а Реми - моя борода. Пилоты в наушниках, переговариваются друг с другом и теми, кто с нами рядом, потому что щаров просто до хера и больше, и чудо, как мы все уже не перебились, как яйца в лотке. - Пинкман. Моя фамилия Пинкман. Джесси, мать его, Пинкман. Не находишь некоторое очарование момента, учитывая, что ты любишь девочек, в корне "розовый"?

Ох, святая корова, как же я ее люблю. Мою Реми.

Она отказывается останавливаться в мотеле в Альбукерке, и к вечеру мы уезжаем в пригород, в какой-то зачуханный отель. И я рассказываю ей все. От начала и до конца. От того гребаного утра, когда я в красных трусах ебнулся с крыши до того момента, как драпал на тачке, сорванный с цепи. Я рассказываю не только про Джейн и Андреа, но и про мистера Уайта, про Сола, про Майка, про Густаво... про Комбо... про Брока и рицин... и про Гейла. Про Крейзи Восемь. Все свои гребаные приключения. Про то, как растворял трупы, как хотел загонять мет в группе реабилитации, про то, как убил человека... Про мальчишку в том доме утырков, когда баба размозжила голову своему трахалю. Я помню столько деталей, они всплывают сами собой. Все дерьмо, что случилось, всплывает. Как я ел мороженое, сидя в клетке. Как меня забивали до беспамятства. Я рассказываю все. Глухо. Быстро. Я говорю всю ночь, не давая уснуть ни себе, ни Реми. Мы сидим на кровати в полумраке, за стенкой кто-то храпит, а в другой плачет ребенок, еще чуть дальше ругаются и трахаются. Картонные стены. И череп мой как картонка. Я помню все имена, все эти лица... Как бы мне хотелось впасть в беспамятство однажды вместо тебя, Реми.

+1

71

Мы парим на воздушном шаре и это просто фантастические ощущения. Я смотрю на город, который расстилается под нами, на окружающие пейзажи и даже столь скудные виды, как бесконечные горы и пустынные поля восхищают меня до такого восторга, что я удержаться не могу от восхищения. Я постоянно указываю Джесси на что-нибудь, на маленьких людей под нами, на небольшие дома, а в Альбукерке они, в принципе не высокие. И этот резкий, яркий горизонт, где красные горы переходят в синее небо.
Наверху прохладно, но Джесси обнимает меня и мне очень тепло. С ним всегда очень тепло и хорошо и это дорогие ощущения, которых я не хочу лишиться. Он столько делает для меня, что я просто не знаю, как сказать ему спасибо за все это. Он приехал в свой родной город, из которого бежал, который хотел забыть только ради меня. И это очень много мне говорит о том, что он чувствует по отношению ко мне, как сильно любит. И я тоже его люблю и сделаю для него все, чтобы он был счастлив. Пока могу, пока еще могу себя контролировать.
- Мне кажется, я сейчас увижу свой собственный дом. – говорю я, чуть ли не подпрыгивая на месте и смеясь, когда он целует меня за ухо. – Это так здорово, Джесси! Офигенски здорово!
А потом Джесси вдруг говорит про свою фамилию, но так, будто ему стыдно за что-то, будто его фамилия несет в себе такой груз, который он не хочет на себя брать, не хочет вновь возвращаться к этому. Я оборачиваюсь к нему и обнимаю его, пробегая пальцами по его шее и смеюсь его шутке. У него такие же голубые глаза, как и небо над нами и они такие красивые, что порой я могу сидеть часами и просто смотреть на него. В его глаза, которые смотрят на меня с такой любовью, с такой заботой и так блестят, как раньше никогда не блестели.
- Значит, это судьба, что мне встретился именно ты. Замечательная фамилия. – глажу его по обросшей щеке. – Чем больше я узнаю тебя, тем больше люблю, Джесси Пинкман.
Мы целуемся, потому что ощущения просто фантастические и они переполняют меня. С ним я счастлива так, как никогда и ни с кем. Понимает ли он это? Не знаю, но я хочу ему это показать, хочу, чтобы он знал.
- Люблю тебя.
Кто бы мог подумать, что я так пожалею о своих словах этим же вечером. Нет, не о том, что люблю его, а о том, что чем больше узнаю, тем больше влюбляюсь.
Мне не хочется оставаться в городе, в котором Джесси чувствует себя неуютно. Мы сделали здесь все, что было необходимо и теперь можно со спокойным сердцем отправляться в следующую поездку. Я думала, Джесси захочет увидеть родных, но он ни словом ни делом не показывает этого и поэтому я даже тему не завожу и мы просто уезжаем. Останавливаемся в мотеле и я наконец принимаю душ и мою голову. А потом с мокрыми волосами заваливаюсь на постель и подушка, боже, это самое здоровское, что есть на планете.
Джесси ведет себя несколько дергано, хотя мы и покинули Альбукерке. И мне просто хочется затащить его в постель и обнять. Ему пора отпустить все, забыть о том, что было и просто жить  дальше. Со мной. Это я и собираюсь ему сказать, когда он внезапно начинает рассказывать. Рассказывать все, что с ним произошло, о чем я не знаю, о том, что он скрывал все это время от меня.
Слова звучат резко и громко, хотя Джесси говорит пустым и приглушенным тоном. Он часто прижимает руки к голове, часто сжимает их в кулаки. Иногда его глаза загораются ненавистью, иногда болью. Иногда он шепчет, а иногда говорит с такой силой, что у меня весь дух вышибает от его слов. В какой-то момент, я хочу обнять его, но он говорит и во мне вопит инстинкт самосохранения, веля бежать как можно дальше от этого человека. Потому что я боюсь его, его действий и того, как легко он бросал столько жизней в ванну с кислотой. Мне хочется остановить его, сказать, чтобы он замолчал, не продолжал, потому что кажется, еще одно слово и я просто не выдержу. Я убегу и больше никогда не захочу его увидеть. Мне его жаль, мне больно за него, мне страшно за него и я боюсь его самого.
Информации так много и она настолько пугающая, что когда Джесси замолкает, я не могу произнести ни слова. Просто смотрю прямо перед собой, закусывая губы и, оказывается, сминая одеяло руками, крепко вцепившись в ткань, чтобы удержать себя от каких-то действий.
Я вижу, что Джесси сейчас как никогда нужна моя поддержка, что он сгорает от этой боли внутри и я не понимаю, как все это время он нес это в себе. Это чем-то похоже на мой груз. Об этом хочется кричать, но никто вокруг не поймет, испугается, убежит и ты останешься один, со своей виной, со своей болезнью. Я многое могла представить касательно его прошлого, но не думала, что все будет вот так. И я бы очень хотела сказать, что я не изменю мнение о нем, что мои чувства будут прежними. Но это не так. Я просто не могу.
Мы сидим в тишине. Наверно, Джесси ждет от меня каких-то слов, какой-то реакции, а во мне ничего нет, кроме смущения, растерянности. Просто Джесси, про которого он сейчас рассказывал – не мой и я его не знаю, я боюсь его.
- Мне надо подумать. – говорю я тихо и встаю с кровати, набрасывая на себя кофту и выходя из номера.
Я знаю, что это неправильно по отношению к Джесси, но я по-другому сейчас не могу. Если останусь с ним, я могу сказать что-то такое, о чем потом пожалею. Мне просто нужно проветриться. Поэтому я долго сижу внизу во дворе, на скамейке рядом с торговым автоматом, с холодной бутылкой колы в руке и смотрю на проезжающие по трассе машины. Ночь уже совсем глухая, но люди не спят. Кто-то освобождает номера, кто-то заселяется. Какая-то парочка целуется на парковке, а безразличный мужчина выкуривает свою сигарету и уезжает прочь.
Люди живут своими жизнями, несут свой груз, который им не всегда везет разделить с кем-то. Так и выходит, что я пыталась выставить Джесси из своей жизни, потому что не хотела вешать на него свою болезнь. А он принимал это и соглашался, потому что у него своего багажа было достаточно за спиной. У меня нет чувства вины, что я позволила ему остаться со мной, хотя с ним и так произошло столько дерьма. Так же у меня нет ощущения, что он остается со мной только для того, чтобы искупить свои грехи. Так чувствуют любящие друг друга люди, что их эмоции по отношению друг к другу искренние. Что все это не из жалости или сочувствия. А просто так сложилось, что он сбежал от одной катастрофы к другой. И жизнь его разрушена до основания, сломала его, чтобы собрать заново, когда мы встретились, а потом добить окончательно, когда я перестану отвечать за свои действия.
Я утыкаюсь головой в колени, которые подтянула к себе и закрываю глаза, пытаясь хоть как-то сдержать слезы. Только у меня нихрена не получается. Все это какой-то абсурд, неправильный, нечестный, несправедливый.
Когда я возвращаюсь в номер, солнце уже наполовину показалось из-за горизонта. Джесси не спит. Он по-прежнему сидит на кровати, схватившись за голову. А когда я вхожу, бросает на меня взгляд, который добивает меня окончательно. В нем столько боли, столько вопросов, на которые у меня нет ответов, надежды и готовности уйти, если я попрошу.
Я сажусь на кровать и смотрю на него, на его шею, руки, которыми он топил людей в кислоте. Он столько всего плохого сделал. Но в то же время, это как будто и не он. Это совсем не тот Джесси, которого я знаю уже так давно. И это контраст сводит меня с ума, я просто не знаю, что с этим делать. Я вернулась в номер, но ответа на его рассказ у меня так и нет.
Я провожу ладонями по лицу, собираясь с мыслями, а потом беру Джесси за руку и сжимаю ее.
- Я люблю тебя. И хочу быть с тобой. Я знаю это точно. – это не попытка успокоить или как-то смягчить следующие мои слова, которые вертятся на языке, но упорно не собираются в предложение. – Это большой багаж, Джесси. Даже для нас обоих большой, а для тебя одного – он колоссальный. Я не представляю, как ты жил с этим. – я хмурюсь, потому что не могу собрать себя в кучу, не могу понять, что чувствую. Я только понимаю, что Джесси доверился мне, рассказал и доверился и это многого стоит. – Я не знаю… как… - я поджимаю губы, понимая, что начинаю теряться в словах и выдыхаю, чтобы успокоиться. – Я знаю тебя, как человека, которого люблю безгранично, с которым счастлива. Твоя прошлая жизнь – в прошлом. Я не знала этого человека, которым ты был и, честно говоря, не хотела бы знать никогда. Но тебя я люблю. – я придвигаюсь ближе и глажу его по щеке. – Ничего не изменилось, Джесси.
Я могла бы ему сказать, что я не могу принять его прошлое, не могу с ним смириться. По крайней мере сейчас. И именно потому что мне нужно время, я и не говорю ничего по поводу своего отношения к тому, что с ним произошло и что он натворил. А, впрочем, нужно ли ему это? У него хватает и своего собственного чувства вины, которое давит на его плечи огромным грузом. Не мне его прощать, не мне принимать его прошлое и не мне высказывать свое мнение о нем. Я знаю Джесси совсем другим и этого другого я люблю. Больше мне ничего не нужно знать.
Он лишил жизни многих, да. Но сейчас, в эту самую минуту, он спасает мою жизнь. Каждый день, каждую секунду, что мы рядом, каждый раз, когда он смотрит на меня. Спасает меня от самой себя и моего собственного груза, разделяя его и делая легче. И я приму его груз на себя. Это все, что я могу.
- Видимо, не в загадках все же было дело. – отшучиваюсь я, припоминая наш утренний разговор в машине. – Но мне все еще нравится твоя фамилия, мистер Пинкман. – я слабо улыбаюсь, потому что усталости в теле столько, что уже тяжело даже сидеть. – Иди ко мне. Нам нужно поспать. Из тебя никудышная Шахеризада. Голову бы тебе отрубить. – смеюсь, утягивая его за собой на постели и устраиваясь в его руках. – Но у тебя слишком красивые глаза. – целую его, перед тем как закрыть глаза и провалиться в сон. – И еще я просто до безумия люблю с тобой целоваться. И тебя люблю.

+1

72

Реми встает, накидывает кофту и выходит. Ее нет очень и очень долго, но я отчего-то не бегу за нею, не возвращаю обратно, а ведь она одна на улице среди ночи, в мотеле черт знает где. Только я чувствую, что она где-то здесь, рядом, возможно сидит во дворе на скамейке и пытаешь унять свой страх и свое неверие, ведь именно было в ее глазах, когда я наконец осмелился взглянуть на нее.
Мне кажется, я весь горю. Я как будто сорвал коросту с затянувшейся, но загноившейся раны, и вся эта дрянь потекла. По моему лицу, по моим рукам. И я одновременно кляну себя за то, что рассказал все Реми, вывалил на нее все свое дерьмо, но с другой… Я больше не чувствую себя обманщиком. Только что-то мне не легче, хотя что-то определенно изменилось. Я как оглушенный сижу на постели и слышу самого себя, вижу себя и Реми со стороны во время моей внезапной исповеди. Ведь это же исповедь? Или нет? Потому что если для исповеди нужно раскаяние и просьба о прощении грехов, то это не исповедь. Да, я кляну себя за все, что я сделал, будучи таким дураком… Но прощения я не прошу. Не имею никакого права.

Когда Реми возвращается, я все так же сижу неподвижен. Пустой настолько, что внутри меня гремит это от моих собственных мыслей. Я боюсь посмотреть Реми в глаза, но делаю это. Я хочу по ее лицу понять, что меня ждет. Казнь или милость, потому что хотя ни судить, ни оправдывать меня Реми не станет, я в этом уверен, но ей выбирать, сможет ли она любить меня с тем, что я несу с собой.
Она садится на кровать, такая тоненькая, такая красивая и усталая. На ней только ее ночная рубашка и кофта на плечах, и я так люблю ее сейчас. У черта на рогах, в этом клоповнике. И она мне так нужна.
Я молчу, я уже сказал достаточно, и Реми нарушает молчание, и каждое ее слово я впитываю в себя как губка, сжимаю в ответ ее руку и прижимаюсь щекой к ее ладони, закрывая горящие огнем глаза. Она не попросит меня уйти, а если считать мое желание остаться самой страшной наглостью теперь, то тогда я наглец. Больше всего на свете я теперь боюсь не того, что меня найдет кто-то, кто меня ищет, а то, что Реми начнет считать, что я с нею продолжаю оставаться из жалости. Не из жалости. Из желания жить. И любить. И быть нужным.
Реми тянет меня за собой, и мы ложимся рядом, и в этот раз я засыпаю на ее плече.

- Реми, ты спасаешь меня.

Я не вижу снов, только черное полотно, я как будто провалился в бездну. Сплю без задних ног, как и Реми, так что просыпаемся мы вообще только к вечеру, и, едва открываем глаза, как к нам стучат. Администратор, что, под дверью караулил, когда нас застать с просьбой оплатить продления номера?
Мы молча собираемся, идем ужинать в ближайшую забегаловку. Как ни в чем ни бывало, только молча. За руку, обнявшись. А потом вдруг начинаем говорить одновременно. В забегаловке шумно, на нас никто не обращает внимания, но мы спешно, захлебываясь, что-то объясняем друг другу, и все, что можно разобрать, это только то, что мы любим друг друга и не хотим отпускать. Я целую Реми через столик, и она смеется, ругая меня между поцелуями за то, что я сейчас расплечу ее латте.

Возвращаясь домой, мы заезжаем еще в несколько новых местечек для нас, и Реми сильно удивляется, когда я забредаю в книжный магазин. Она куражится на мой счет, а я… Я покупаю книгу сказок «1000 и 1 ночь» и еще в руке у меня тубус. Реми с любопытством смотрит на меня, и я достаю содержимое. Большая карта штатов, как раз поместится на одной из стен. Городишком раньше мы купили обыкновенный полароид для моментальных снимков.
- Давай повесим дома и будем прикреплять фотки тех мест, где мы бывали? – расстилаю карту прямо на капоте. – Как тебе идея?

Мы и правда продолжаем путешествовать. Правда, следующую поездку, на этот раз наконец в Вегас и Сан-Франциско нам удается спланировать только на весну будущего года, но зато к зиме мы покупаем тачку. Подержанную, но удобную для наших мини-туров и ночевок в салоне.

Болезнь Реми существует с нами, мы знаем и помним о ней, но проявляется она всякий раз неожиданно. Реми пропадает в тренажерках, постоянно мнет в руках всякие мячики, а я набил руки на массаже, и иногда она, довольная после душа и ванны и пользуясь случаем, когда мы устраиваемся на диване, непрозрачно складывает на меня ноги и шевелит пальчиками. Реми хочет массаж.
- Знаешь, может ты будешь менее усердно мять эти шары, а то я начинаю бояться за свои, - смеюсь, и Реми лягается, но я держу ее крепко. Мы больше не поднимаем тему моего прошлого, будто оставив его в том мотеле в Нью-Мексико. Но зато Реми любит называть меня Пинкманом. Дома.

- Смешно, да? А представь, если бы ты была Реми Пинкман? Реми Пинкман… Реми Хэдли – вот это да, доктор, уважаемый специалист. А Реми Пинкман… как будто врач для пони, - вяло отзываюсь я, пока бреюсь, а Реми чистит зубы. Мы смотрим друг на друга в зеркало, она корчит мне рожи и делает большие глаза. Я весь в пене, но продолжаю активно водить помазком по бороде. – Реми, давай поженимся? – отворачиваюсь от зеркала и смотрю на нее. Она замирает, глядя на меня, видимо, не понимая, шучу я все еще или нет. – Скажи да или нет, а то я не знаю, покупать мне кольцо или мы на эти деньги смотаемся в Лос-Анжелес на выходные на премьеру в кино.

А внутри у меня все дрожит. Поджилки трясутся. Хочу забрать свои слова обратно, если Реми они обидят. Но только я точно знаю, что я очень хотел их сказать. И много раз проговаривал про себя перед сном, но все духу не хватало. А сейчас она стоит со мной в ванной комнате, где вдвоем едва можно разминуться, в майке и трусиках, босиком, взъерошенная после душа, и именно сейчас меня приспичивает осмелиться. Наверное, я ловлю кураж перед поездкой в Вегас.

+1

73

Я уже устала считать, в который раз мы возвращаемся в норму. Хотя последнее время мне начинает казаться, что дело не в том, что мы какие-то не такие, хотя это определенно правда. А просто понятие «норма» для нас совсем не типичное, как для остальных людей. Да, каждый носит свой груз, но едва ли у кого есть такой багаж, который есть в нас с Джесси. Может, поэтому у нас все так и выходит, что нас штормит от одного к другому и натерпевшись вдоволь, нас, в итоге, выбрасывает на берег. Но только для того, чтобы накатил новый шторм.
Мне остается только надеяться, что раз уж Джесси рассказал все и обо мне он знает достаточно, то с нами перестанет происходить всякая фигня. И мы поймаем неплохой попутный ветер, который приведет нас куда-нибудь, где мы сможем отдохнуть.
Мы продолжаем путешествовать и неожиданно Джесии покупает карту и книгу со сказками и я смеюсь, потому что он принял мои слова так всерьез.
- Будешь тренироваться? – но он рассказывает о своей идее, отмечать на карте, в каких городах мы побывали и мне кажется, что это просто фантастическая идея. – Это фантастическая идея.
Дома мы возвращаемся к работе и нас с Джесси всегда ставят в одну смену. Во всяком случае, Сара очень старается, потому что, когда я не могу провернуть какое-то лечение, то на помощь мне приходит Джесси. Он очень хорошо справляется и я могу положиться на него в любом деле. Вообще, Джесси, как я и говорила, очень способный парень, очень умный. И схватывает он на лету. И если я что-то забываю, он напоминает мне. Да, с названием лекарств у него бывает туго, но чем прекрасен наш тандем, так это тем, что я – одна из немногих, кто может понять его треп на медицинскую тему. Слишком много времени мы провели за обсуждением его курсов и конспектов и прочего. Как будто я новый язык выучила.
Мы правда вешаем карту на стену и на ней куча наших фоток, где мы кривляемся или обнимаемся, целуемся, смеемся. Мы счастливые и не скрываем это. И каждое утро, как я вижу эту карту с нашими воспоминаниями, я улыбаюсь, потому что не верю до конца, что все это происходит со мной.
Мы по-прежнему выбираемся куда-нибудь по вечерам и ко мне уже никто не лезет, потому что за пару дет мы уже примелькались в толпе, нас узнают, иногда здороваются, как со старыми приятелями. Постепенно к нам привыкли и уже никто не задается вопросом, надолго ли мы с Джесси вместе. Я и сама не знаю, надолго ли, но разве это важно сейчас? Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, а что там думают остальные уже не так интересно.
Пару раз в прошлом году мы видели Самину. А осенью этого года узнали, что она умерла от рака поджелудочной. Болезнь быстро прогрессировала и не было шансов на лечение. Она погасла очень быстро и врачи ничего не успели сделать, а родных у нее не было. Это нас задевает, но мы еще больше укрепляемся в своем желании успеть все, за то которое время, которое мне отведено.
И я погружаюсь в жизнь с головой, я просто не оставляю себе времени для мыслей о болезни, о том, что меня ждет, а главное, что ждет Джесси. Я много занимаюсь, много читаю книг, медицинской литературы. Часто вслух и для Джесси, хотя он корчит рожи и возмущается, что вместо этого скучного чтива мы могли бы заняться чем-то более приятным.
- Это тебе вместо сказок. – говорю я и купирую очередную попытку забраться мне в трусы. Позже, через полчаса, когда Джесси оставляет все попытки отвлечь меня от книги, я все же откладываю ее и перебираюсь на него, чтобы поцеловать и рассказать о том, что целоваться с ним по-прежнему мое самое любимое занятие. Оно где-то на четвертом месте после макарон и его фамилии. А когда Пинкман спрашивает меня, что же находится на первом месте рейтинга, то я выразительно закатываю глаза, будто это совершенно глупый вопрос и отвечаю, что это конечно же его массаж.
И мы занимаемся «массажем» всю ночь.
Что касается реального массажа, то Джесси и правда был в нем великолепен. Но порой даже слишком. Особенно, когда он понимает, что я вся в его власти и он может шутить про что угодно. Вот как сейчас про шары.
- О господи, Пинкман, когда ты повзрослеешь уже? – я пытаюсь пнуть его ногой, но он меня удерживает. Но это то, как мы себя ведем, когда абсолютно спокойны.
Я вижу, что Джесси нравится, когда я зову его по фамилии. Он больше не оборачивается с глазами испуганного кролика. Это вроде ласкового имени и одновременно попытка влияния, попытка втолкнуть в него крошки взрослости, когда он ведет себя как ребенок. И сейчас он как взрослый обмазывает свою бороду пеной, но говорит о том, как бы мое имя звучало, будь у меня его фамилия.
- Зато у меня было бы полное право изменять тебе с девчонками. – откликаюсь я, начиная чистить зубы и заполняя рот пеной, а Джесси продолжает куражиться.
А потом он внезапно говорит о женитьбе и я от неожиданности, смотрю на него и забываю как надо правильно чистить зубы. У меня во рту вода с зубной пастой и я проглатываю ее, потому что мозг внезапно вообще отключается. И руки дрожат, но это уже не от болезни. А от нервов.
Я смотрю на него, не понимая, шутит он или нет. Просто это странно, я… Странно, но я никогда не думала о том, что мы можем пожениться. До определенного момент я вообще не думала, что у меня с кем-то могут быть вот такие отношения. А теперь он говорит о свадьбе. И это странно и волнительно. А еще приятно.
Я закашливаюсь от воды, которую случайно проглотила, пока он отшучивается про кино и ЛА. Потом прополаскиваю рот еще раз, но на этот раз выплевываю воду в раковину. В повисшей паузе я не знаю, что ему ответить. Или как раз таки очень знаю.
- Что-то мне не хочется в кино. – я бросаю зубную щетку в стакан и морщусь. Вроде бы от воды с зубной пастой еще никто не умирал, насколько я помню. Может и со мной ничего не случится. Я поворачиваюсь к Джесси. – Я лучше выйду за тебя замуж. – улыбаюсь и внутри все дрожит от предвкушения и я сама не могу сдержать эту дрожь. И мы с Джесси подаемся друг к другу, но я в последний момент торможу. – Нет, стой, ты весь в пене. – только Джесси это заводит еще больше и я вижу, как опасно блестят его глаза.- Нет, не вздумай. Даже не думай, Пинкман.
Я пытаюсь сбежать, но Джесси ловит меня за талию и крепко прижимает к себе, пытаясь словить мои губы, а я смеюсь и отворачиваюсь и в итоге вся перемазываюсь в этой пене для бритья, но мы все же целуемся. И я с чувством маленькой мести рукой собираю пену с его бороды и размазываю ее по шее моего будущего мужа и его плечам. А потом мы долго умываемся, улыбаясь и переглядываясь. Просто мы чувствуем абсолютное счастье.
Через несколько дней, когда у нас выдается выходной, мы идем покупать кольца. И останавливаемся на самых простых золотых, без украшений. На самом деле не имеет значения эта формальность. Мы бы и без всего этого могли бы жить дальше вместе, но все же с этим статусом жены и мужа, что-то немного, но изменится.
Мы сообщаем Саре по секрету, что собираемся пожениться, но пока не хотим это афишировать, пока не распишемся окончательно. И я почти уверена, что она никому не растрещит, ведь про мою болезнь она молчит по сей день. Но через пару дней, когда мы с Джесси заходим в холл больницы, свет внезапно тухнет.
- О боже, - шепчу я утыкаясь моему парню в плечо, - скажи мне, что я ошибаюсь и это совсем не…
- Сюрприз!
Вечеринка по традиции небольшая, но семейная. На меня цепляют небольшую фату, Джесси поверх на голую шею, поскольку он в расстегнутой рубашке и майке, цепляют галстук-бабочку. И нам говорят шутливые тосты и искренние пожелания и много раз кричат «горько».
А женимся мы уже в Вегасе. Без гостей, без свидетелей. Наш собственный бюджетный вариант. Мы в джинсах и майках, одеты вообще кое-как. Точно не для свадьбы. Но зато мы самые счастливые. Я не могу перестать улыбаться, потому что эта идея до последнего кажется мне абсурдной.
- А браки в Вегасе точно считаются законными? – спрашиваю я, пока мы стоим за дверьми, где женят очередную полупьяную пару. Но мы сейчас трезвы, как никогда. – Мне не хочется прожить с тобой и в конце узнать, что я напрасно называла тебя мужем все эти годы.
Вызывают нас и мы становимся друг напротив друга. Речь произносится недолгая и это только к лучшему. Нам предлагают произнести свои клятвы, но мы их совсем не готовили. Просто условились, что скажем то, что первое придет нам в голову.
- Я клянусь, что мне всегда будут нравиться твои макароны. И твоя фамилия. Что на первом месте у меня всегда будешь ты и я никогда не изменю тебе с девчонкой, хотя ты и не считаешь это изменой. Раньше я хотела большую пышную громкую свадьбу, а теперь я понимаю, что все, что мне нужно от моей свадьбы – это ты. И нет ничего и никого важнее тебя, Джесси. Ты появился из ниоткуда и стал всем для меня. Спасибо, что ты остаешься со мной, несмотря ни на что. И знай, что я буду тебя любить до самого последнего вдоха.
Я захлебываюсь словами и меня переполняет это абсолютное счастье, такое количество оглушительных эмоций, которые я не могу сдержать. И все это из-за мужчины, который стоит напротив меня.

+1

74

Просто "да" с ее стороны, ну или "давай" было бы более милосердным, чем "что-то мне не хочется в кино", ведь я не сразу догоняю, что это и есть ее "да". Впрочем, Реми и сама это понимает, потому что поясняет для особо зависших на моменте, что выйдет за меня. Сердце, забившееся в пятки, медленно ползет назад. А еще я впервые вижу, как Реми мнется в нерешительности, и едва я наклоняюсь к ней, она тянется ко мне. И тормозит. Потому что я в пене.
Реми идет напопятную, выставляет вперед руки, защищаясь. И взывает ко мне. Мне нравится, как звучит моя фамилия из ее уст, ведь это - правда мое имя. И может я проклинаю свое прошлое, но сейчас я становлюсь собой, таким, каким должен был стать, не случись все то дерьмо.
- О чем не думать? О женитьбе? О твоих изменах с девчонками? - неискренне недоумеваю я, и Реми пытается бежать, но я ее ловлю. И целую. Чувствую вкус зубной пасты, которую Реми, кажется, проглотила в первые секунды, и начинаю смеяться. Теперь и она в пенной бороде и вымазывает меня в ней. Короче, в тот вечер я так и не бреюсь, потому что мы отмечаем нашу помолвку. Все остается до утра.

Незадачу с кольцами мы решаем просто. В выходные выбираемся в торговый центр и сворачиваем в ювелирный. Реми выбирает самые простые золотые кольца, мы примеряем их, и, черт, я как девчонка, наверное. Просто кольцо правда очень здорово смотрится на моем безымянном пальце и еще лучше - на пальце у Реми. У нее чудесные руки.
А вообще мы таки не скрываем нашу помолвку, и Реми делится с Сарой, потому что и без того у нас морды трещат от улыбок. В больнице к нашему роману все привыкли, считали, что я подобран и воспитан Реми, и, собственно, вся эта шутка - чистейшая правда. Я как на привязи хожу за нею, у нас совпадают смены. Мы прям-таки как Эдвард и Вивьен из Красотки, только Эдвард - это Реми. Над нами подшучивают, как мы не устаем друг от друга, но мы отвечаем, что дома мы друг друга не видим - мы отсыпаемся, так хоть здесь бодрствуем вместе. А на самом деле Реми иногда требуется моя помощь. Ее приступы могут приключиться в любой момент, а когда надо сработать точно, она и без того начинает волноваться и подзывает меня от греха подальше. Под ее чутким руководством я готов выполнять, что угодно.
- Слушай, ну подмени меня, ты же моя должница... В задницу же легко попасть, там одно отверстие! - канючу я, когда меня отправляют делать кому-то клизму, а Реми покатывается со смеха на диване в ординаторской.

А потом Сара, конечно, пробалтывается, и нам устраивают пати. Это смешно и нелепо, но так кайфово. И Реми в фате, а на мне бабочка, и мы с удовольствием сластим нашим приятелям выпивку. Мне так хорошо... Кто-то кричит "Давно пора!", кто-то "Ну наконец-то!". Да, действительно, они правы. И если бы кто-то когда-то сказал мне, что я женюсь, я бы пыхнул ему в лицо и рассмеялся. А сейчас я женюсь на самой красивой девушке западных штатов. Мы еще не доехали до востока, так что все впереди.

Поехать в Вегас женатыми - не круто, и мы едем в Вегас с кольцами, но холостыми.
- Ох я и оторвусь... - вещаю я, барабаня по рулю. - Загуляю с девчонками напоследок... А, постой, это же твоя реплика... - смеюсь. Реми на заднем сидении устроилась полулежа и читает, но вот конкретно сейчас делает страшные глаза в зеркало заднего вида.
- Люблю тебя.
Смотрю на нее и... черт, хочу застыть в этом моменте.

Ну, или в следующем моменте, когда мы стоим перед дверями в вегасовскую конторку по заключению браков. Тут охуительная очередь, и, даже несмотря на то, что мы сами трезвые, есть опасность нанюхаться испарений виски и текилы от других таких счастливчиков, как мы.
- Да, нужно будет только подтвердить брак в Калифорнии, - отзываюсь я на вопрос Реми. И о черт... К хвосту очереди присоединяется просто чумовая пара. Парень в костюме Дэдпула и девчонка в костюме Сьюзен Шторм. Твою-то мать. Я прям стону, повисая на Реми: - Ты глянь, какие они крутыыые...
Но наша очередь, и я оказываюсь перед пастором или кто он там, этот чувак в гриме Элвиса. Вижу, что нам уже приносят наши паспорта, потому что мы реально заполняли какие-то бумажки, пока торчали в очереди...
Элвис в ударе и предлагает нам раскрутить его на слезу своими клятвами. Реми пожимает плечами и начинает первой. Она говорит так легко и просто, и я чувствую, что расплываюсь в улыбке, а вот она неожиданно начинает волноваться, и ей это безумно идет. Она такая красивая.
Я держу ее за подрагивающие руки, но только это не Хантингтон. Уж этого-то пидораса я узнаю сразу.

Элвис подпинывает меня, потому что я повисаю.
- Эммм... Реми, - становлюсь на колени, выигрывая себе еще немного времени. - Несмотря на то, что ты хотела большую красивую свадьбу, как ты говорила, а нас сейчас венчает Элвис... Я хочу сказать, что ты самая красивая невеста из всех, что сейчас за дверями и вообще во всей стране. Ты подобрала меня, отогрела... И я обязан тебе тем, что я живой. Я люблю тебя больше жизни и клянусь любить до своего последнего вздоха.
Я целую ее руки, но Реми поднимает меня к себе, и мы целуемся под объявление нас мужем и женой. Девица в костюме девочки из Плейбоя подносит нам кольца, и мы обмениваемся ими. И руки Реми совершенно не дрожат. Зато мои немного. Потом нам вручают наше свидетельство, и на нем действительно стоит печать штата Невада.
- А мне нравится твоя фамилия, - смеюсь я, показывая Реми бумагу. Джесси Хэдли.
Я не могу вернуться к Пинкману, но Джексон - взят с потолка. Я хочу себе живое имя, настоящее.

Элвис осыпает нас блестками и кричит, чтобы приглашали следующих.

Это самая лучшая неделя в нашей жизни, потому что мы официально молодожены, нам некуда спешить, и мы тусим там, где нам хочется.

Одним вечером, уже по пути домой, мы останавливаемся в мотеле. Реми отмыкает в ванне, а я сижу во дворе и курю. Сижу и курю, когда ко мне вдруг вылазит что-то. Что-то маленькое, косолапое и неуклюжее. Грязного серого цвета.
- Эй, друг, ты откуда? - наклоняюсь к щенку, а его беднягу аж потряхивает. У меня даже ничего нет, чтобы его угостить, и я тороплюсь докурить сигарету, чтобы вернуться в номер и притащить ему хотя бы кусок пиццы. - Жди здесь.
Мы заказали большую пиццу и, конечно, еще всю не изничтожили. Реми выходит, суша волосы, и спрашивает, куда я собрался с едой на вынос. Уж не сбегаю ли.
- Я завел приятеля.
Она удивленно вскидывает брови.
- Ждет меня на парковке.
Я открываю дверь, а приятель сидит у порога и поскуливает.
- Хотя, вот он.

Отредактировано Nero Scaevola (2015-07-11 23:34:47)

+1

75

Женитьба в Вегасе – самый абсурдный поступок, который я когда-либо совершала. Абсурднее разве что предложить соседствовать парню, которого я едва знаю. Но если второе так удачно выгорело, то может и женитьба тоже будет удачным шагом. Хотя я уверена, что это именно то, чего я хочу. Я хочу быть с Джесси, хочу быть его женой и это чертовски здоровское ощущение.
Он берет мою фамилию для подлинности документов, но мы оба знаем, что это ни на секунду не помешает мне называть его Пинкманом. Мне нравится как звучит его фамилия. И хотя он куражился на тот счет, что мое имя будет смешно звучать с его фамилией, иногда я могу позволить себе назвать себя миссис Пинкман. И Джесси тоже поддерживает эту идею в наших разговорах. В этом есть что-то наше личное и, да, наверно, семейное. Не знаю, можно ли нас назвать семьей, потому что нас только двое и о пополнении не может идти и речи.
Джесси никогда не говорил о ребенке и я тоже не поднимала эту тему. Говорить здесь не о чем, потому что сознательно обрекать свое дитя на проклятую жизнь, я не хочу и не имею права. Мама родила меня, еще не зная, что у нее Хантингтон, поэтому раз уж я в курсе, то моя обязанность прекратить все. Я не просто не хочу обрекать ребенка, но еще и мысль, что мое дитя будет видеть меня такой, какой я видела свою мать, пугает и убивает что-то внутри меня. Поэтому негласно, но мы решили, что и заводить эту тему не будем.
Вечером мы останавливаемся в мотеле и я принимаю душ. Постепенно привыкаю к вечным путешествиям, к дорогам, к номерам на одну ночь, потому что это и есть жизнь и она не проходит мимо меня, я – часть ее. Я выхожу из душа и вижу, как Джесси с куском пиццы идет к выходу. Я слегка в шоке, это довольно странное поведение мужа, хотя казалось бы, куда уж страннее.
- А чего так мало? В дорогу тебе больше еды пригодится. – спрашиваю я, поднимая бровь и глядя на то, в каком курьезе застыл Джесси.
Он смеется и говорит о том, что завел приятеля на парковке.
- В тебе проснулась тяга к добрым делам?
А потом он открывает дверь и я вижу маленького грязного щенка, который жалобно скулит и трясется и смотрит на Джесси несчастными глазами. Несчастными и голодными. А у меня сразу все шутки из головы вылетают, настолько щемящий этот момент. Я подхожу к двери, осторожно, чтобы не спугнуть бедное голодное создание, которое поедает пиццу с таким аппетитом. Щенок совсем худой и очень грязный.
- Несчастное создание. Ему, наверно холодно. – я смотрю на щенка и у меня сердце сжимается. У него такие грустные глаза. Хотя он и маленький, а столько уже в этом взгляде. – Давай хотя бы искупаем его.
Джесси соглашается и берет щенка на руки и мы несем его в ванную. Вообще в номерах с животными нельзя, но нас вроде никто не видел, так что мы вовсю занимаемся бедным малышом. Я аккуратно смываю грязь с его шерсти, пока Джесси болтает со своим новым другом и успокаивает его. Бедный щенок трясется всем телом от страха. За всей это грязью оказывается, что приятель бело-серого окраса. Дворняжка, но с другой стороны, откуда тут взяться породистым.
Мы сушим его полотенцем, но песик еще некоторое время наворачивает круги по ковру в номере, чтобы вытереться. А потом снова довольно поедает пиццу.
- Так жаль его здесь оставлять. – говорю я и вдруг Джесси подает идею взять его на «усыновление». Я смотрю на Джесси, как будто обдумывая эту идею. – Ну раз уж у нас традиция подбирать несчастных, почему бы и нет.
И так получается, что мы забираем щенка себе. Когда я спрашиваю у Джесси, как мы назовем нашего нового члена семьи, он говорит, что я вольна выбрать сама. И размышления не занимают у меня много времени.
- А давай так и назовем. Приятель. У нас тут у всех имена хромают. – смеюсь, целуя мужа, который соглашается на мою идею.
Приятель быстро обживается у нас дома, хотя мы очень долго уговаривали хозяйку квартиры разрешить нам завести пса. Главным аргументом было, что мы будем держать его под контролем, чтобы он не разворотил квартиру, но в конце концов, ее добили несчастные взгляды Джесси и Приятеля, которыми они смотрели на хозяйку квартиры.
- Как ты с ним живешь? – фыркает женщина, отворачиваясь от Джесси и скрывая улыбку.
- Кто знает. – пожимаю я плечами и благодарю ее за разрешение, оставить пса у нас.
Нас теперь трое и Приятель стал нас действительно как родной. За 3 года он очень подрос и стал незаменим по дому. Джесси обучил его нескольким командам, он вообще обожал пса и баловал его, как мог. Они много гуляли вместе, а я смеялась, что наконец-то мой муж вырвался из бабского коллектива и завел себе настоящего друга-мужика.
Впрочем, дела обстояли не без конкуренции, потому что Приятель с самого детства привык спать у меня на коленях. И так эта привычка и застолбилась. Но ведь парень-то подрос и теперь занимал много такого пространства, на которое претендовал Джесси. Они могли даже шутливо пилить друг друга взглядом или Приятель требовал от меня всего внимания к его персоне, ластясь к моим рукам, чтобы я его гладила. Но все же, когда дело заходило за игры, пес шел сразу к Джесси.
Я активно занималась в тренажерке и это кажется работало. И хотя симптомы реже не становились, но и учащались не с такой скоростью, как должны. Иногда я начинала дергаться по ночам во время сна и даже не замечала этого. Просто просыпалась я в крепких объятиях Джесси, который удерживал меня и из-за этого мог не спать всю ночь, а потом ходил весь день сонный, если нам надо было на работу. И это не могло не расстраивать меня, хотя я старалась не показывать этого, потому что Джесси тоже старался вести себя как обычно. Но надо признать, такие вещи случались крайне редко.
Пока что симптомы ограничивались резкими, однократными непроизвольными движениями тела. Руки дрожать стали несколько чаще и это сказывалось на работе. Но я мыслила ясно и чисто, поэтому пока не торопилась уходить.
Когда меня мучила бессонница, Джесси не спал со мной, хотя я была категорически против. Мне невыносимо было видеть, каким уставшим он был на следующее утро. Он так много для меня делал, он так заботился обо мне и я была ему так благодарна, что словами не выразить. Но в то же время мне было больно от осознания, насколько ему тяжело со мной и однажды я боялась, что он не выдержит, сорвется, что у него не хватит сил смотреть на меня такую.
И все же с бессонницей я нашла выход из ситуации.
- Как на счет небольшой сказки на ночь? – спрашиваю я, пока мы валяемся в постели, а время идет к полуночи. – Твой голос так хорошо усыпляет, что я не понимаю, как держусь, пока мы болтаем днем.
И Джесси правда читает мне. Ту самую книжку сказок, которую купил, после его рассказа о себе. Мне нравится слушать его голос, нравится, как он рассказывает истории и я постепенно закрываю глаза и… нет, не засыпаю, но усиленно делаю вид что сплю. И у меня получается, потому что через какое-то время Джесси останавливает чтение, выключает свет и ложится рядом. А еще через пару минут, я слышу его похрапывание мне в плечо. Я просто не могу мучить его, он не заслужил.
В последнее время он все чаще помогает мне с одеждой по утрам. Хотя я старалась покупать такие кофты, которые не требовалось застегивать на пуговицы, но с джинсами оставалась проблема. И я не могла ничего с этим сделать.
Память подводила меня редко. Но бывало.
Однажды утром мы собирались на работу. Я уже привычно иду к Джесси, чтобы он застегнул мне молнию брюк с пуговицей. Мы уже практически готовы к выходу.
- Ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда выхожу на кухню, вспоминаю, как неплохо ты смотрелся сзади. – обнимаю его за шею, пока он застегивает меня и целую. Приятель лениво наблюдает за нами, лежа на диване. Он уже привык что мы уходим на весь день. – Надо бы сегодня проверить, не изменилось ли чего.
Собираю сумку, кладу ключи, телефон, все по списку, который я составила себе, чтобы ничего не забывать по утрам.  Мы уже практически выходим из квартиры, шутя на какую-то тему и смеемся, когда я внезапно останавливаюсь и впадаю в какой-то легкий транс. Даже не знаю, что меня так выбило из настроения, я просто остановилась, сама по себе. И начинаю осматривать комнату растерянным и пустым взглядом, как будто что-то ищу, но на самом деле не могу ни на чем сфокусироваться.
Я не сразу слышу вопрос Джесси, далеко не сразу. Но когда слышу, то не сразу могу перевести на него взгляд, как будто мне что-то мешает.
- Ты не помнишь, куда я дела ключи? – спрашиваю я растерянно. Я же вроде положила их в сумку. Или нет?  Я не помню. А где моя сумка? Я не чувствую ее на руке, хотя точно знаю, что она там. – Не помню, куда их положила.

+1

76

Реми смотрит на моего приятеля, раздумывая над тем, как быть с этим существом, и предлагает искупать его, чтобы он хоть как-то был похож на пса. Вообще, мы нарушаем правила проживания в мотеле, поэтому очень стараемся, чтобы щенок не подавал голоса. Впрочем, напрасно опасаемся, потому что мелкий сидит в ванне совершенно тихо и только дрожит, пока Реми поливает его теплой водой, да только чихает пару раз на пену от ее геля для душа. В процессе купания мы выясняем, что приятель и правда приятель, а не приятельница, ну и, конечно, настоящий окрас. Не похоже, что мелочь блохастая, что удивительно, и Реми передает мне его на руки прямо в полотенце.
Мелкий оживает и бегает по номеру, обнюхивая его.

- Главное, чтобы не начал метить территорию, нам тут еще спать, - смеюсь, вытягиваясь на кровати, а Реми говорит, что ей жалко оставлять нашего друга здесь. – Давай возьмем его? – предлагаю я. В самом деле, почему нет? У нас есть место, регулярные прогулки ему тоже можно обещать, потому что по крайней мере Реми бегает по утрам. Иногда. В остальное время, видимо, придется начать бегать мне. Но пес правда смешной. И Реми соглашается, напоминая мне обстоятельства нашего знакомства.
- Тогда тем более берем… у тебя очень доброе сердце, - улыбаюсь, но тянусь отнюдь не к сердцу. Реми смеется. И укладывает щенка прямо между нами. Чтобы он согрелся. Ага, прям вижу по глазам, что это не мне облом, а забота.
Мы забираем Приятеля. Реми так и предложила назвать его Приятелем, и, по-моему, это его стопроцентная кличка. На морде написано, что приятель. Остается только упросить хозяйку разрешить заселиться с ним, и она сначала ломается, но мы уже давно знакомы и никаких нареканий не получали.

- Миссис Левинсон, но вы же смирились, что тут завелся я, - обхаживаю тетушку, и она наконец уступает. Есть!
Так мы живем втроем. Правда, с Приятелем стало совсем здорово. У меня появился приятель, даже прогулки с ним поутру были не в такой уж лом. Если я был выходной и проявлял лень, Приятель приносил мне поводок и тыкался носом в мою сонную морду, пока я не сдавался. Но это уже когда он совсем вымахал размером с лося, а вот мелким Реми приучила его спать у нее на коленях, и, когда Приятель возмужал, он все равно норовил положить на нее хотя бы морду, но чтобы быть рядышком. А Реми вообще могла лежать с ним на полу на подушке. Приятель ее обожал, Реми была его авторитетом. А вот я был для игр и прочего.

Но все же не все было гладко. Хантингтон ведь тоже жил с нами, просыпаясь с Реми по утрам. И иногда не давал ей засыпать по ночам. Я помогал ей застегиваться, шнуроваться, надевать часы… И засыпать. Я читал Реми сказки, когда она просила, и дожидался, когда она задремлет. Хотя бы на немного. Я просто не мог позволить себе дрыхнуть, когда она мучилась от того, что треклятая болезнь не дает ее телу успокоиться. Реми могло дергать и во сне, не только наяву. При бодрствовании такой приступ был однократным, будто по ней пробегал ток, а вот когда она спала… когда даже бессонницы не было, Хантингтон словно на зло хотел ее разбудить, но чаще первым просыпался я и обнимал ее. Она дрожала в моих руках и затихала. Я стал довольно чутким к таким моментам.

- Тшшш, я знаю, что я красавчик, но не надо так трястись от вожделения, - сонно шепчу я в ответ, когда Реми, прижимаясь ко мне, шепчет «Прости… Разбудила…»
Сегодня мы собираемся на работу вместе. Я уже выгулял Приятеля и теперь на ходу допиваю кофе, а Реми собирает сумку. Я стал замечать, что она многое стала проговаривать вслух. «Я выключила свет», «я закрыла воду»… И все такое. Или называла те вещи, что складывала в сумку. Я не акцентировал внимание, я просто привык к этому. Ну а что поделать… А что до клиники, то она завела блокнот, и эта штука выручала не только ее, но и меня, потому что моя голова просто сама по себе как сито.

Реми набрасывает сумку на плечо, а я жду ее в дверях. Только внезапно она замирает и… Короче, не знаю, что мне стало немного страшно. Совсем на сотую долю секунды. Но все же внутри у меня заиндевело все. Я никогда не видел у нее такого растерянного взгляда.
- Реми, что такое?
Она поднимает на меня свой потерянный взгляд, шевелит беззвучно губами, а потом громко спрашивает, не видел ли я ее ключи. Она забыла.
Вдох-выдох, Джесси.
- Наверняка они погребены в твоей сумке, между тампонами и моими фотографиями, - отвечаю я как ни в чем ни бывало. И мы вместе смотрим ее сумку и, конечно, находим ключи. – Ну, я же говорил, - целую ее в макушку. Реми облегченно кивает. Мы не обсуждаем эту ситуацию. Может, это бегство от реальности, но пусть так. Случилось и случилось. Мы ничего не можем изменить, но можем изменить свое восприятие происходящего.

Так и живем. Путешествием, гуляем, работаем. Я действительно на своем месте. Очередную нашу годовщину мы встречаем в Нью-Йорке. Приятель грустит без нас дома на попечении у Сары, и домой мы привозим новые фотографии и впечатления. Например, мои трясущиеся коленки, потому что я чертовски боюсь летать. Тоже мне, почти сороковник, а трясусь как кролик.
- Слушай, - однажды говорю я Реми, когда мы сидим дома, на улице ливень, а мы под пледом и пьем горячий шоколад. - А может быть, мы купим дом? Будешь как старушка сидеть на террасе, в кресле качалке... В одном бикини.
Реми чертовски красивая женщина. Уж на этом-то ее болезнь не сказывается. Это я дурнею, а она наоборот.

0

77

Инцидент с ключами больше не повторялся и мы немного успокоились, насколько это было возможно в моем положении. Я не отвергала мысли о том, что с каждым годом моя болезнь все больше съедает меня, но все же Джесси не давал мне сосредоточиться на этих мыслях, потому что не это было важно, а то, что мы вместе и продолжаем жить, пока нам это позволено. Джесси был рядом всегда, когда мне нужна была его поддержка. И всякий раз, когда я говорила ему, что люблю его, этих слов было чертовски мало для того, чтобы выразить, как сильно я ему благодарна и как нуждаюсь в нем.
Однажды мы сидим в квартире, пока на улице стеной льет дождь. Я обнимаю Джесси и то и дело оставляю поцелуи на его шее и плече, потому что мне так нравится его целовать, мне нравится, когда он рядом, когда он обнимает меня. И вдруг он предлагает купить дом. Наш личный дом, небольшой, но с верандой и креслом качалкой. Я смеюсь, потому что он не удерживается от добавления пикантных подробностей и поражаюсь. Да, я все еще была в форме из-за тренировок, но нам уже под 40, а мы кажется, как юные любовники, обоим по 17 и мы только что узнали, что такое секс.
- Меня привлекут за развращение малолетних, если заметят, как ты пялишься на меня, взрослый ребенок. – шучу, но просто скрываю свой восторг от этой идеи покупки дома. Придется подзатянуть пояса и взять кредит, но думаю, что нам это вполне по силам. – Это чудесная идея, малыш. – я поднимаю голову и целую его. – Придется отказаться от большинства поездок, но оно того стоит, если на нашей карте появится наш собственный дом. Я люблю тебя.
Я стала говорить эти три слова чаще, как будто компенсируя наперед те годы, которые меня не будет рядом с Джесси. Иногда, лежа по ночам без сна я думаю о том, что он останется один, совсем. И дело было не в том, что он как-то не справится с хозяйством. Напротив, за эти годы работа по дому, готовка, все легло на его плечи, потому что с чем-то я просто не справлялась. Дело было в том, что Джесси всегда нужен кто-то, он не может быть один. Не знаю, сколько мне еще осталось, но я так не хотела оставлять его.
Мы все-таки берем кредит. Но прежде находим небольшой, но очень уютный домик за городом со своим небольшим участком, в спокойном, небогатом районе. У нас очень милые соседи, пожилая пара, к которым иногда приезжают внуки. Два пацана, настолько шустрых, что даже Джесси не может за ними угнаться. Мы еще не въехали, но осматривали дом, когда миссис Хоуп пригласила нас на обед, чтобы познакомиться. Пацаны и Джесси подружились сразу и пошли наяривать в футбол на заднем дворе. А когда вернулись, мой муж был весь запыханный, с жуткой отдышкой и огромными счастливыми глазами.
- Все никак не можешь запомнить, что тебе не 15 лет? – спрашиваю я шутливо, пока вытираю салфеткой его раскрасневшуюся морду. – Надеюсь, мальчишки дали тебе фору?
А пацанва довольно ржет, потому что они, конечно, остались в выигрыше.
Мы приехали утром, сегодня на работе у нас выходной. Мы не планировали задерживаться надолго, но в итоге уезжаем только вечером. А на следующей неделе делаем вступительный взнос в банке и оформляем бумаги на дом. Так дом и становится нашим. Часть мебели осталась от прежних хозяев, что-то мы докупаем сами на распродаже или б\у. Кое-где нужно будет подкрасить и подремонтировать и Джесси берет это на себя.
- Варщик макарон, сказочник, дрессировщик собак и просто добрая душа, а теперь еще и плотник. Какие еще таланты ты скрываешь от меня, мистер Пинкман? – смеюсь я, подавая Джесси гвозди, пока он ремонтирует пару досок на веранде дома.
Комнату мы вообще красим долго и мучительно, потому что я в какой-то момент уделываю мужа краской и у нас выходит небольшая потасовка, в результате которой мы долго моемся под душем, смывая друг с друга краску. Мы обживаемся очень хорошо и очень быстро. Вешаем нашу карту путешествий в гостиной, фотографии с поездок тоже размешаются на стенах. Мы стараемся сделать этот дом нашим как можно быстрее и не только зародить новые воспоминания, но и вместить сюда старые. И все очень хорошо.
До того момента, пока я не прослеживаю у себя задержку в цикле. Джесси уехал за какими-то строительными материалами, а я занимаюсь легкой уборкой. Только вот голова немного кружится, поэтому я прилегла. А пока я искала таблетки в сумке мне на глаза попался мой календарь и тут-то меня и шибануло, что у меня уже двухнедельная задержка.
Тестов я никогда не держала под рукой, поэтому наскоро одеваясь во что-нибудь, что не требует помощи Джесси я бегу в ближайшую аптеку и покупаю там несколько тестов на беременность. А сама в уме надеюсь, что я ошибаюсь. Пусть это будет климакс, пусть это просто будет климакс! Я готова на все, только бы это не было то, о чем я думаю. Это будет жестоко по отношению к ребенку. Он не заслужил такого, он не заслужил такую мать, которая наградит его смертельной болезнью, которая будет вести себя как психичка у него на глазах. Пусть это будет ошибка.
Но я делаю несколько тестов подряд и все они показывают, что я беременна. И у меня из легких как будто воздух выбивают.
- О, господи…
Я не знаю, что делать. Я не хочу делать аборт, но это необходимо. Но все же, это же мой ребенок, мой и Джесси и я не могу так поступить. Господи, что же делать? Как бы мне хотелось, чтобы это был страшный сон, но только это не так.
Когда Джесси приезжает, я говорю ему не сразу. Я просто не нахожу слов, я не знаю как сказать, я не знаю, что сказать. И что последует за моим признанием. Поэтому весь остаток дня я хочу как пришибленная. Тесты я выбрасываю в мусорку и выношу из дома в большой контейнер. Я как долбанный параноик отслеживаю реакцию Джесси на свои действия и боюсь, что он узнает.
Но он должен узнать, но я просто… Я не понимаю своих действий, но я просто в панике. Чудовищной панике и меня трясет, как ненормальную. А я все молчу.
Только потом, уже поздно ночью, когда мы лежим в постели и свет выключен, я лежу без сна, но не потому что у меня бессонница, а потому что я все еще в панике. Джесси уснул, он слишком устал за день, а я выдергиваю его из этого сна. И собираюсь что-то сказать, но свет не включаю, хотя Джесси кажется немного взволнован, что я так резко разбудила его. А я все не нахожу слов. И поэтому ляпаю первое, что у меня в уме.
- У меня задержка. – говорю шепотом, как будто мы прячемся в чужом доме. – Две недели. Я сделала тесты. Я беременна.
Вот, я наконец сказала это вслух. О господи… Я выдыхаю и понимаю, что паника отпускает, но ей на смену приходит тревога.
- Джесси, что мне делать? Что нам делать? Я бы так хотела этого ребенка, но что если он будет таким же как я? А если… господи, а если он будет болен? Да и какая из меня мать, боже, я же даже толком его держать не смогу. Ты видел мои руки, Джесси? – я начинаю задыхаться и слова текут все быстрее. – Какая из меня мать, малыш, скажи мне? Я помню, помню, как моя мама вела себя, помню, какой она была на последней стадии, помню, как отец увозил ее в больницу. Господи, Джесси, я не хочу, чтобы мой ребенок видел меня такой, такой беспомощной, такой ужасной и пугающей. – я начинаю реветь и не могу контролировать это. Хантингтон? Изменения в сознании? Нет, это просто паника и куча вопросов, на которые у нас нет ответов. – Джесси, что нам делать?

+1

78

Реми быстро соглашается с моим предложением, хотя я понимаю, что, видимо, ей такая идея в голову не приходила. Да я и сам не знаю, с чего вдруг я решил завести речь. Может, мне просто нравилось тусить в собственном доме, без соседей, сам себе голова? Нет, наша квартира была здоровская, просто… У меня, наверное, шило в заднице, вот и все. Так или иначе мы узнаем, что требуется для того, что получить кредит, потому что просто так сразу у нас нет денег, и, в принципе, понимаем, что при некоторой экономии и при наличии тех сбережений, что есть, сможем потянуть что-нибудь средненькое. Мы выбираем самый обычный район за городом, не из респектабельных, а с жильцами обыкновенного достатка, и выбираем день, чтобы посмотреть все варианты, что там представлены. 

Этот небольшой дом, который в итоге занимает наше внимание, мы увидели последним. Собственно, он и стал последним, потому что, обойдя его весь, Реми остановилась посреди гостиной и объявила, что это именно то, что нам нужно. Здесь есть двор и, как положено, лужайка перед домом, а еще – терраса, где стоят два кресла. Соседи с любопытством смотрят на нас, когда мы приезжаем впервые, а уже во второй раз, когда после мы задерживаемся посидеть на крыльце перед отъездом, нас приглашают к обеду. Мистер и миссис Хоуп обнадеживают, как и положено с их фамилией, и мы с Реми, мне кажется, оба чувствуем, что это местечко и вправду – наше. Мы остаемся неожиданно до вечера, и я даже выкраиваю время, чтобы погонять с внуками наших радушных хозяев в футбол. Ну да, я не молодею… Одышка, все дела… Я же ведь и курю как паровоз. Однако мы здорово повеселились, а Реми подшучивает на этот счет.
- Какая разница, сколько мне лет, если со мной такая женщина? – обнимаю Реми и целую. Мне жарко, я хочу пить. И лечь.

Мы оформляем бумаги, делаем первый взнос, и уже в ближайшие выходные начинаем обживать дом. Там нужно купить кое-что из мебели, а еще кое-что подлатать, так что мы приезжаем утром и тусуем до вечера, остаемся ночевать и возвращаемся в квартиру только к вечеру. Чтобы заселиться окончательно, нужно еще кое-что сделать, но мы справляемся все равно быстро. Иногда мы даже уезжаем в дом на ночь, несмотря на то, что следующий день – рабочий. Просто обживать свой дом – круто. Реми улыбается моим талантам плотника, но я вижу, что она испытывает удовольствие. Я ничего не доверяю ей, но не из-за того, что Хантингтон, а потому что не женское это дело. Я сам двигаю мебель, таскаю вещи и все такое. Реми достается уборка и разбор нашего скромного имущества, которое занимает всего несколько коробок.
А уж как доволен Приятель, который дорывается до свежего воздуха неограниченно, так что даже спать устраивается на лежаке на террасе!
- Хм… скрываю ли я что-нибудь? – смеюсь я, жмурясь на солнце. – Ну… У меня день рождения 14 сентября, а не августа.

Собственно, это моя последняя тайна перед нею. Все остальное – только неожиданности. Типа разбитой мною и спрятанной чашки, которую, как оказывается, Реми и не любила никогда. Больше врать или утаивать нам друг от друга нечего.
Болезнь Реми уже давно часть нашей жизни, и она тоже в конце концов приучила ничему не удивляться, так что, когда я возвращаюсь из строительного магазина с пакетами и связками всякой фигни, настроение моей жены не настораживает меня так сильно. У нее бывали такие небольшие периоды молчания или небольшой нервозности, и тогда я просто не лез. Годы практики многому меня научили, и потом благодарности Реми не было предела. Я просто люблю ее.
Реми рассеяна за ужином, и мы даже не смотрим телик, сразу ложимся спать, прогулявшись перед тем немного по улице, чтобы Приятель утолил жажду деятельности и пронесся по кварталу туда-сюда раз десять.

Я крепко сплю, когда Реми внезапно будет меня, трясет за плечи, и я подозреваю… Не знаю, что именно, но самое худшее. Может, она задыхается? У нее что-то болит? А нет, если кто-то и задыхается, то это я.

Реми беременна. Она захлебывается словами, этот поток кажется каким-то бредом, я совершенно ничего не понимаю, не могу представить, что все это – правда. Я сажусь, зажигаю лампу, смотрю на Реми, которая трясется от слез, от страха, от растерянности. Что нам делать? Если бы я знал… Я тру свое лицо ладонями и беру Реми за плечи. Она сидит передо мною такая маленькая, такая напуганная, и это не шутка ее болезни, я вижу это в ее глазах, которые смотрят на меня так, будто я могу одной мыслью разрешить все и сразу.
Когда я читал про Хантингтона я, конечно, читал и о том, как происходит заболевание им. Генетика. Это передается от родителей к детям, и поэтому во многом я не спрашивал Реми о том, что с ее семьей, а сейчас она подтверждает мои догадки. Ее мама умерла от этой болезни, она видела это. Теперь это передастся ребенку. Нашему ребенку. Господи… Реми беременна.
Мой мозг соображает сначала как-то туго, а потом выбрасывает всякие обрывки инфы о том, что диагноз можно поставить вообще даже плоду, что есть вероятность, что ребенок не заболеет. Ну, что этот чертов ген не активизируется.

- Тшшш, моя хорошая… Давай успокоимся, - шепчу я, вытирая ее слезы, и целую в солоноватые губы. – Давай завтра же с утра поедем к врачу, да? Послушаем, что он скажет.

Наверное, будет аборт. У Реми нет сил на ребенка. И, конечно, она знает о риске. Она сразу заговорила об этом, а еще о том, что она хочет этого ребенка. И я очень хочу этого ребенка, хотя мы никогда о таком не говорили. Нельзя. Опасно. Ни о каком «родить для себя» и речи не может быть, ведь малышу, возможно и скорее всего, жить потом с тем же, что и сейчас Реми, если не хуже, потому что… Все же мы с нею счастливчики, и наш сценарий сейчас не самый плохой. Да, с физическими расстройствами мы сталкиваемся, но в остальном… Нам грех пенять. Мне грех пенять, потому что я совершил столько дерьма, а сейчас женат на самой красивой женщине. И самой несчастной.
- Реми, мы поговорим с врачом, мы сделаем все эти анализы и все такое, - держу ее лицо в ладонях, не отрываюсь от ее глаз. – Ты боишься за ребенка, а я еще боюсь за тебя. Это может быть опасно для тебя… - целую ее, обнимаю и укладываю рядом с собой. – Я рядом, я всегда буду рядом…
- Я буду самым счастливым на земле, если у нас сможет быть ребенок, но если этого не случится… Реми, я люблю тебя.
Что такое горячее бежит по лицу?

Увы, чуда не случается. Но и катастрофы тоже. Просто и то, и другое откладывается. Доктор делает УЗИ, и, конечно, это не наша клиника, потому что в нашей шила в мешке не утаишь, и как бы ни любили своих, но сейчас не хочется, чтобы кто-то совался к нам. Короче, док говорит, что срок очень маленький, и назначает нам день, когда нам следует прийти для того, чтобы пройти обследование плода на предмет наличия у него гена Хантингтона. И мне остается молиться, чтобы мои гены оказались сильнее, мать их. Меня столько раз возили разбитой мордой по грязи, а я никакой заразы не подхватил. Может, у меня хороший иммунитет? А пока Реми проходит всякие анализы насчет своего состояния. И, конечно, врачи говорят о том, что при ее болезни опасно, но в первую очередь для плода, потому что с точки зрения вынашивания ребенка ее тело вполне готово, несмотря даже на возраст. Все-таки нам под сорок.
Черт, нам по сорок. А я все чувствую себя тем же идиотом, что когда-то косячил в Альбукерке.
Мы ужинаем как всегда вдвоем, но все равно нас трое. Реми ковыряется вилкой в овощах, и я смотрю на нее, а затем протягиваю руку и накрываю ею ее руку.
- Мы справимся. Хорошо ли все будет или плохо, мы справимся.

У плода не находят гена. А еще Реми переводят сразу в госпиталь Хантингтона. О да, в Пасадене есть такой. Мы понимаем, что не потянем суммы, в которые может обойтись наблюдение здесь, но Реми предлагают экспериментальную программу. Короче, она чем-то вроде подопытного кролика, но… я, конечно, утрирую. У них проводятся исследования по Хантингтону, и, конечно, Реми очень важный пациент.
- Мы соглашаемся? – спрашиваю я у Реми, когда нас оставляют после консультации специалистов. Кабинет большой, светлый… И неожиданно в нем мне гораздо легче думать о том, что с нами будет.
А еще мы не обсуждали, что будет, если гена не найдут, потому что, наверное, все же боялись сглазить, да и строить воздушные замки больно. Можно просто не выдержать потом их разрушения. Просто мы здесь, потому что тут делали этот анализ на выявление, нам его сообщили только что, а потом сразу огорошили предложением сотрудничества. И я растерян. И Реми тоже.

В моем вопросе все и сразу. Не только соглашение на предложение, но и… решение о ребенке. Я держу Реми за руку. Я до конца всего не понимаю. Просто у нас может быть ребенок. Мальчик или девочка. У нас.

+1

79

Мы выдерживаем все анализы, мучительно ожидание нужного срока для определения гена, а потом еще консультацию врачей, которые предлагают мне экспериментальную программу. И все вокруг происходит в какой-то спешке и каком-то сумбуре. Я просто не успеваю за всем, что творится вокруг меня. Я не могу оставить этих мыслей о том, что будет дальше, я не могу выкинуть из головы маму и не могу выкинуть из головы мысли, а что мы будем делать, если у ребенка найдут ген.
Джесси поддерживает меня, хотя ему тоже тяжело. Он хочет этого ребенка, я всегда понимала это, потому что хоть мы и не говорили о детях, но я всегда знала, что из Джесси выйдет прекрасный отец. И сейчас ему предоставляется такая возможность. Только это настолько же опасно, насколько и здорово. Мы даже порадоваться толком не можем, потому что из-за меня этот ребенок может быть болен.
Но он не болен и меня несколько отпускает. По крайней мере, я знаю, что он будет жить спокойно счастливой жизнью. У меня почему-то не возникает сомнений, что он будет жить, как будто я решила, что буду рожать. Но вопрос Джесси все равно как будто застает меня врасплох.
Какой матерью я буду? Вечно трясущейся, не способной взять ребенка на руки, без страха, что уроню его или каким-то образом принесу ему вред. Матерью, которая может не узнать свое дитя, которая может наорать на ребенка в приступе паранойи или паники. Я буду пугать ребенка так же, как моя собственная мать пугала меня.
Но я смотрю в глаза Джесси, полные надежды, что теперь все устаканится и что, несмотря на то что я больна, врачи все-таки позволили нам иметь ребенка. Я вижу, как он надеется, что я соглашусь и я понимаю, что не могу ему отказать. Он будет так рад этому дитю, ведь это его ребенок. И я уже вижу, как он будет нянчится с ним, разговаривать и баюкать. Да, со мной ребенок точно не уснет…
- Соглашаемся. – говорю я и на этом этап переживаний за будущее ребенка заканчивается.
Я просто не могу лишить Джесси такого шанса. Если я могу сделать его счастливым, то я сделаю это, потому что он столько для меня сделал, он остался со мной, хотя и понимал, что я обречена. Это моя благодарность. Пусть я многого не смогу познать как мать, но видеть Джесси с нашим ребенком, будет уже достаточным счастьем для меня. Он не будет один.
Меня ставят на учет в клинике и начинают наблюдение. Мы сочетаем системы так, чтобы они не мешали моему рабочему графику, потому что бросить работу я сейчас не могу. На нас висит кредит по дому, да и плюс ко всему теперь нужно думать о вещах для маленького. Все это дается мне нелегко, но если бы рядом не было мужа, я бы точно не справилась. Он много на себя берет и я ругаюсь, что я всего лишь беременна, а не парализованная пенсионерка в бикини и меня награждают работой в виде прогулки с Приятелем, который собственно и сам прекрасно гуляет на лужайке, когда у нас нет сил его выгулять.
Но по мере того, как идут месяцы и курсы наблюдения и систем, я все больше устаю и в результате мне приходится отказаться от работы в ЛА в нерабочее от больницы время. Достаток теряется существенный, особенно для нашего положения. И сказать бы, что все слишком не вовремя, но я не могу. Потому что так же по мере течения времени и с тем, как растет мой живот, я понимаю, насколько это теплое чувство, когда понимаешь, что внутри тебя есть кто-то очень маленький и любимый.
Постепенно для меня стало очень важным не только то, что у ребенка нет гена Хантингтона, но и сам ребенок стал самым ценным грузом, который я когда-либо носила. И Джесси всякий раз когда касался моего живота или заговаривал о ребенке, его глаза загорались и выглядел таким счастливым. В нем просыпался отец, а он и сам до конца этого не понимал. Но я видела, что он будет прекрасным папой и уже была спокойна за ребенка. А еще завидовала Джесси, потому что он увидит, как малыш растет.
Точнее малышка.
В назначенный срок мы идем к врачу и выясняем пол ребенка. Девочка. Дома я уже смеюсь, пока Джесси гладит мой живот.
- Только, пожалуйста, не ругай ее, если она приведет в дом девчонку. Помни, что у нее плохая наследственность. Ох, милый, сколько же всего тебя ждет интересного в воспитании дочери. – и я тут же поправляю себя, что не испортить момент. – Нас. Но для тебя, как для отца, действительно будет много забавностей.
Первые толчки малышки я застаю ночью, валясь вновь без сна и пытаясь унять дрожь в руках. По ночам особо трудно, потому что я теряю контроль над телом, мозг, как будто засыпает. И я буду Нерона трясущими руками и быстро прикладываю его руку к своему животу, чтобы он почувствовал.
- Она – боец. – говорю я, сжимая его руку, чтобы унять дрожь. – Она будет сильной в тебя. – целую его и легко кривлюсь, когда малышка вновь пинается.
Я пью много таблеток, разные витамины, в основном. Мои обычные препараты отложены в сторону, потому что влияют на ребенка. И это не может не влиять на мое состояние. Хотя мне и прокапывают специальные системы, но все же они слабее прежних и эффекта практически не дают. Поэтому дрожь в руках и теле стала проявляться чаще и тогда я просто садилась и ждала, когда это пройдет.
Так как к концу беременности приступы стали повторяться чаще, мне пришлось взять декрет в больнице и засесть дома, выезжая только в клинику. В такие моменты, помощь миссис Хоуп была очень кстати. Она никогда не спрашивала у меня, почему у меня так часто трясутся руки, но зато могла придти и помочь с приготовлением обеда. Ей доставалась нарезка. После того как однажды вечером Джесси пришел домой и увидел результат моих попыток нарезать овощи на салат, в лице перебинтованных рук, которыми я тоже обязана миссис Хоуп, мне было настрого запрещено прикасаться к ножам. Я никогда еще не видела Джесси таким рассерженным.
В итоге, не без помощи других, но мы так и дожили до родов. За пару дней до этого меня положили в клинику, чтобы подготовить к родам.
- Все должно пройти хорошо, Реми. Так что не переживай и набирайся сил.
Мой врач – хороший мужчина, специалист, насколько я поняла из наших с ним частых бесед. Так что я была относительно уверена в том, что я в надежных руках. А вот Джесси нервничал гораздо сильнее чем я. Мы договорились, что на родах его не будет, хотя он и медбрат и мой муж, но все же, я не знала, все ли пройдет нормально, поэтому лучше мужу было подождать, не слыша моего крика.
Я тяну к нему руку, чтобы он взял ее и улыбаюсь.
- Вместо того, чтобы трястись, а это между прочим, моя прерогатива, лучше подумай над именем для крошки. – я стараюсь вести себя как обычно, хотя внутри меня тоже клокочет страх за будущее, за ребенка. Я слишком привыкла, что она внутри, под моей защитой и защитой ее отца. – Все будет нормально. Она – сильная, помнишь? Малыш, все будет хорошо. Через пару дней будешь читать ей сказки, держа ее на руках и официально станешь самым лучшим папой в мире. – я тяну к нему вторую руку. – Иди ко мне.
Я целую его, чтобы поддержать, подбодрить. Я понимаю, как ему нелегко. Я хотя бы буду в курсе происходящего, а он – нет. И я знаю, как Джесси не выносит ждать и не знать, что происходит вокруг. Но сейчас ему нужно перетерпеть.
А утром следующего дня меня забирают в родильную. И все проходит очень хорошо.

+1

80

Ее короткое «Соглашаемся.»  разрезает пузырь, в котором я как будто вот-вот задохнусь, и я снова начинаю дышать. Реми пожимает мою руку, и я чувствую, как она едва ощутимо дрожит. Нет, снова не Хантингтон, а ее волнение, и я понимаю это ощущение, ведь у меня то же. Мы смотрим друг на друга с неверием, боимся поверить своему счастью, потому что кто же знает, чего оно для нас будет стоить. Но я счастлив. Незаслуженным счастьем. Оно кажется мне недозволенным, неоправданным, и от того еще более огромным. У нас будет ребенок, несмотря на болезнь Реми, несмотря на мои грехи, и это наша с нею победа.

Реми, пока еще не заметно живота, остается работать в клинике, и я не могу убедить ее поберечься. Мы прекрасно понимаем, что теперь наши расходы внепланово увеличатся, и нужно хоть немного успеть поднакопить. На нас висит кредит, а теперь еще будет малыш, которому нужно отделать комнату и купить все необходимое. Правда, в ЛА Реми больше не катается, потому что это отнимает очень много сил и времени. Мы лишаемся этой статьи дохода, да. Однако в общем и целом мы вполне тянем лямку.
Время летит, и скрывать беременность становится уже невозможно. Нас все поздравляют, а слезам радости Сары просто нет конца. Она всячески старается помочь Реми в клинике, выуживает для нее дополнительные выходные дни, не ставит ее в ночные без самой острой необходимости, а если случается, то потом дает отоспаться несколько дней.

Свободную комнату мы ремонтируем как следует. Реми руководит работами и отвечает за то, чтобы сюда не пробрался Приятель, а я делаю все остальное. Штукатурю, крашу, клею. У Реми уже порядочный животик, мне безумно нравится касаться его, а уж когда наша девочка начинает толкаться, то это просто чудо какое-то. В первый раз Реми разбудила меня тогда среди ночи. Девочка… Когда док сказал нам об этом, Реми обронила, что меня ждет много интересного, и это резануло слух. Иногда на нее накатывало такое… чувство чего-то нехорошего, и вместо «нас» оказывался я один. Я к такому не готов. Я просто не готов, Реми! Я так свыкся с этой чертовой болезнью, что мне кажется, так будет всегда, и нас не станет как положено, очень старенькими.

- Я боюсь, как бы она не стала водить пацанов, которые будут западать на тебя, ведь я уже буду старым и некрасивым для тебя, - целую ее, а она смеется и недовольно отпихивается.

Не знаю, мы наверное очень суеверные или пугливые, но мы не торопимся обзаводиться детской одеждой или типа того. Не знаю. Мы даже имя не обсуждаем. Пугливые, да. Но зато у нас появляется детская кроватка, которую нам дарят миссис и мистер Хоуп. Они прожили здесь всю свою жизнь, вырастили сына и все думали, что колыбелька пригодится ему, но супруга у сынка оказалась еще той привередой, и чудесная вещь достается нам. Правда, я ее обновляю. Шкурю и лакирую заново, так что кроватка совсем как новая. Однажды я застаю Реми, когда она осматривает мою работу, задумчиво касаясь пальцами перил.
Обнимаю ее, складываю руки на ее животе.

- Все будет хорошо. Люблю тебя.

Реми уже несколько дней в декрете, скучает дома и пьет чай с миссис Хоуп. А я пропадаю на работе днем и иногда, конечно, ночью. Не люблю ночные смены, потому что Реми дома совсем одна, и, конечно, вряд ли спит, хотя ей прописали массу всяких витамин, да и вообще, чем дальше был срок, тем сонливее она становилась. Ребенок, видимо, хотел спать, и треклятый Хантингтон ничего не мог поделать. А вообще нам нужно было подумать, что делать и как быть, потому что я не мог взять отпуск по уходу за ребенком, ведь Реми уже была типа как в нем, с пособием и всеми полагающимися документами. Только как нам быть? Честно, Реми не всегда может позаботиться о себе, а что же говорить про малыша… Но мы что-нибудь придумаем. А пока Реми всячески пытается стать домохозяйкой. Хотя я против. Очень против, особенно когда она встречает с перебинтованными руками, потому что ей вздумалось нарезать салат.
Я очень зол, хотя и понимаю, что все это ради меня и потому что Реми от скуки лезет на стены, но все же с того дня овощи и фрукты у нас подаются только в целом виде.

К нам часто приходила Сара, чтобы помочь. Странно, я до сих пор не знал, сколько ей лет, хотя она всегда была в одной поре. У нее не было мужа и детей и, наверное, в какой-то степени мы заменяли ей семью. А еще были мистер и миссис Хоуп, которые хотя и видели своих внуков, но редко – сына и сноху. И они тоже отрывались на нас с Реми. По вечерам они садились на кухне за стол и пили чай, и из нашего окна это было хорошо видно.
- Иногда мне кажется, что это мы через много лет. Миссис Хоуп все еще красотка, да?
Так мы и живем. С радостями, с тревогами, с прогулками. Симптомы Реми не становятся хуже,  и на том спасибо. Мы регулярно наблюдаемся у докторов в госпитале, малышку проверяют на ген, но он по-прежнему отрицателен, и, если честно, эти перестраховщики меня пугают тем, что тот может неожиданно проявиться. Ребенок развивается, как положено, хотя он все же чуток меньше, чем прогнозировалось. Но ничего страшного нет.

За два дня до родов Реми кладут в больницу, и я днем сижу с нею, ночью еду на смену, а потом вырываюсь как раз к тому моменту, когда ее увозят в родовую. Реми забавная, она так боится, но все равно успокаивает меня, говорит, чтобы я не трясся, потому что за это в нашей семье отвечает она. А может Реми все же успокаивает себя? В ней было столько тревоги о том, как она станет заботиться о девочке, сможет ли делать хоть что-то… На это я отвечал:
- Вот когда станешь матерью, тогда и проверим.

Реми увозят, а я не могу быть с нею. И я кисну в приемном покое, считая часы. Закурить бы, да нельзя. Мне боязно за Реми, за то, как она там справляется. Но с нею хорошие врачи, и, конечно, они все держат под контролем. Ведь все это время с нами был полный порядок. Реми даже не теряла аппетит, не металась от токсикоза, вычесывала каждый вечер довольного Приятеля, ни разу не чихнув или не пустив слезу.

Наша девочка рождается крикливой, маленькой и бойкой. И я сижу в палате с Реми, не в силах насмотреться на нее и убедиться, что все и правду прошло хорошо, когда к нам приносят нашу девочку. Сестра подает ее мне, но я вижу, какими глазами смотрит на наш сверток Реми, и я прошу сестру дать ее на руки матери. В глазах Реми испуг борется с непреодолимым желанием, и она протягивает руки.
- Я подстрахую, - улыбаюсь ей. Вообще, из нас двоих трясусь сейчас я, потому что я правда… Блин, я не знаю, что со мной. Я то ли хочу скакать как дятел Вуди, то ли я золушкин принц. Не знаю.
Какая же наша дочка красивая… Моя дочка. Черт, у меня родилась дочка! У меня, Джесси Пинкмана, раздолбая из Альбукерке!
Реми держит ее очень бережно, и моя рука лежит под ее руками. Да, неудобно, но Реми расслабляется, я это чувствую. У мелкой зеленые глазки, она вроде и спит, но веки только полуприкрыты.
- Знаешь, я не мастак на женские имена. Я знаю только одно хорошее, и я бы назвал ее Реми, Реми, - вдруг произношу я.

+1

81

Когда я просыпаюсь, Джесси сидит рядом и едва я открываю глаза, берет меня за руку и рассказывает о том, что все прошло хорошо. Я сама с трудом помню происходящее. Помню только, что мне совсем ненадолго дали подержать малышку на руках и это был самый счастливый момент в моей жизни. А потом ее забрали, а меня усыпили.
Чувствую себя уставшей, но мне безумно хочется увидеть дочь. Господи, я видела ее всего один раз, но уже так соскучилась. А Джесси, он видел малышку?
- Она такая красивая, Джесси. Она просто самый красивый ребенок на свете.
А потом мою красавицу приносят нам и Джесси берет ее на руки и ловит мой взгляд. Да, отчасти я хочу вновь подержать ее на руках, а отчасти я захлебываюсь этим моментом, когда мой любимый человек держит на руках нашу дочь. Я надеюсь, я никогда не забуду этот день, я так хочу, чтобы он остался в памяти навсегда. А потом Джесси отдает малышку мне и поддерживает мои руки на случай, если дрожь появится не вовремя. Но она не появляется. Я наоборот, вся собираюсь и замираю, боясь спугнуть малышку, разбудить ее, сделать что-то не так.
А Джесси сидит рядом и господи, я чувствую себя сейчас абсолютно счастливой. Я не замечаю, как начинаю плакать, потому что во мне столько счастья, что оно и со слезами выливается. Я не рассчитывала когда-то встретить человека, которого так сильно полюблю, я не думала, что когда-нибудь стану женой. И совершенно точно я никогда и не надеялась стать мамой. А еще Джесси предлагает назвать дочку моим именем и я поворачиваюсь к нему с заплаканными глазами и улыбаясь, как дурочка и не зная, что сказать. Поэтому слова вырываются всхлипами.
- Джесси, если бы не ты, я не знаю, кем бы я стала. И я бы никогда не смогла бы стать и на четверть такой счастливой и живой, какой сделал меня ты. – я утыкаюсь лбом в его плечо, пока малышка кряхтит в моих руках. Но они так и не дрожат. Я уже давно не чувствовала такой уверенности в своих движениях, как сейчас. – Я люблю тебя, малыш. Спасибо тебе за то, что ты рядом.
Мне разрешают покормить малышку и я с нетерпением снимаю халат с одного плеча, чтобы Реми было удобнее поймать грудь. И она такая красавица, что я наглядеться не могу и не могу перестать улыбаться. Сейчас я уже не представляю, как могла отказываться от возможности быть матерью. Но тут я вновь могу сказать спасибо Джесси, что его гены оказались сильнее, чем мои.
- Ты делаешь мои гены лучше. – тихо смеюсь я, пока передаю Реми мужу, чтобы он укачал ее на руках.
Мы наблюдаемся еще некоторое время в клинике, а потом едем домой. Детская уже готова и малышка прекрасно устраивается в подаренной колыбельке. Приятель долго обнюхивает кроватку, принюхивается к новому запаху незнакомого человека, но в итоге тихо чихает, как будто соглашаясь, что все нормально и этому мелкому карапузу доверять можно.
Целый месяц мы не высыпаемся, закапываемся в подгузниках и детских пеленках. Джесси не берет отпуск и я настаиваю на этом, потому что нам нужны деньги, а я пока что работать еще не могу. Миссис Хоуп соглашается первое время подсобить с малышкой, но я обещаю трогать ее только в самые необходимые моменты. А в остальном прошу Джесси довериться мне.
- Я буду стараться укачивать ее только в колыбели и редко брать на руки. А если и брать, то тут же садиться куда-нибудь и держать ее очень крепко. – я обнимаю его и целую. – Все будет нормально. Не переживай. Я чувствую себя намного лучше, чем прежде.
Но зато когда Джесси дома, ребенок переходит полностью в его руки и он практически не выпускает малышку из рук, она даже спит у него на руках. И мне так нравится, как они смотрятся вдвоем, я могу часами за этим наблюдать, пока разминаю руки. И малышка так счастлива в его руках, она смеется и тянется к нему ручками, когда он начинает осыпать ее личико поцелуями, когда позволяет ей обхватить его палец своими маленькими ладошками. И он постоянно с ней разговаривает.
- Вот не могу понять, то ли она достаточно умна, то ли ты опускаешься до ее уровня. – смеюсь я, когда Джесси в очередной раз агукает в ответ Реми. – Если бы я знала тебя меньше, я бы подумала, что у тебя есть опыт отцовства.
Не знаю, как-то так получалось, что в руках Джесси малышка вела себя бойко и шумно, постоянно ворочалась, а стоило ей попасть ко мне, так она вся замирала и только смотрела на меня большими зелеными глазами. И мы обе будто замирали в этом моменте, пока я ее кормила.
Хантингтон не отступил, но как будто дал мне возможность насладиться материнством. Как будто я совершенно переключилась на ребенка и если что-то и случалось, то я уже не обращала на это внимание, потому что времени на отдых не было. Реми занимала все мое время, что Джесси не было рядом. А то время, когда он был дома, я посвящала тренировкам или чтению или просто наблюдала за этой парочкой.
Через полгода мы решаем, что вернуться в больницу я не могу, потому что за дочерью нужен постоянный уход. А нам совсем не на кого оставить ребенка, когда мы на смене. Миссис Хоуп хорошая, но она уже не потянет шустрого младенца. А мы с Джесси не можем работать в разные смены из-за моей болезни. Так и получается, что я хотя и официально не ухожу, получая пособие по беременности, но все же начинаю задумываться над вариантом работы на дому.
Так что еще через полгода меня берут в клинику Хантингтона на полставки, как консультирующего специалиста. Плюс подработка в больнице Пасадены. Какие-то случаи укладываются в телефонный разговор, какие-то требуют выезда, но большинство времени я дома, с малышкой.
Реми растет так быстро и такой шумной и живой, что я даже не успеваю насмотреться на нее. Повадками и шумностью она в Джесси, но терпение у нее точно мое. И отчасти благодаря этому она хнычет не так часто как могла бы. Но для меня она все равно самый идеальный ребенок на свете.
- Раньше я думала, что нет никого шустрее тебя. Но, черт, как я ошибалась. – я обессиленно падаю на кровать, но в руки Джесси даюсь не сразу. Меня немного трясет и руки так колотит, что я просто-напросто боюсь врезать Джесси по лицу. Поэтому я обнимаю подушку и то и дело дергаюсь. Вечером всегда тяжелее всего, когда тело устает за день. – Как можно в 2 года быть таким шустриком? Это твои гены, Пинкман? Признавайся. Я помню, как по молодости ты загонял меня в постели.
Я смеюсь и приступ понемногу отступает, лишь слегка отдаваясь в руках.
- Она такая классная. Как волчок, крутится везде и всюду успевает. Интересно, какой она будет в будущем?
Я пытаюсь представить, и в голову приходит столько разных идей. И я улыбаюсь, пока касаюсь рукой плеча мужа, потому что по сути неважно, какой она будет. Главное, что она есть и у нее нет моего гена.
- Может поедем на выходные к морю?

+1

82

Реми шепчет мне благодарность, которую я слово в слово могу повторить ей, потому что она тоже делает меня счастливым. Каждый день. Она дает мне смысл жизни, которая, я думал, у меня никогда не будет после того, что случилось. Иногда после бегства мне хотелось залезть в петлю. Вот так да, выжил, но задумывался о том, чтобы сгинуть. По собственному желанию. Но теперь все иначе. Благодаря Реми. И теперь - еще и маленькой Реми.
- А ты подарила жизнь нам обоим, - целую жену, когда она устраивается с дочкой, чтобы покормить ее. Крохотные губки смыкаются вокруг соска и начинают потягивать молоко. На глазах Реми-старшей блестят слезы, и я так люблю ее в этот момент. Он навсегда впечатывается в мою память, лучше, чем всякий фотоснимок, потому что снимок не сохраняет эту дрожь внутри меня. 

После положенного срока нас отпускают домой, и начинаются безумные дни привыкания друг к другу нас и Реми-младшей. Ей по душе ее кроватка, и вообще она относительно спокойный ребенок, хотя и не спит дольше часа в ряду, так что спать и нам не приходится. Я сплю на работе, Сара меня прикрывает, когда я заваливаюсь в подсобке. Да, я вернулся туда, но только повод теперь имеет зеленые глазки с темными ресничками.
Я предлагаю Реми нанять няню. Ну да, новые расходы, однако в нашей ситуации это необходимо. Однако Реми убеждает меня, что она справится, и с жаром уверяет, что будет очень осторожна с девочкой, чтобы не причинить ей вреда. И мне немного больно слушать ее, но я даю ей выговориться.
- Реми, - беру ее за руки, - дело не в том, что я не доверяю тебе и твоему приятелю Хантингтону, а в том, что я не хочу, чтобы ты утомлялась здесь одна.
Но Реми непреклонна, и я понимаю, что ей заботиться о дочке просто необходимо в первую очередь для самой себя. И у нее получается. А еще она определенно положительно влияет на мелкую. Та с нею становится такой же спокойной, как мама.

Моя Реми вообще немного, но все же изменилась. Она стала такой женственной, такой... вот именно мамой.
Зато, когда я дома, мелочь целиком на мне. Я ответственен за купание, потому что Реми-малышку нужно держать крепко, однако Реми-старшая всегда встречает нас с полотенцем и аккуратно натирает девочку всякими детскими лосьонами. Да, у нее это может занимать порядочно времени, потому что руки дрожат некстати, но я никогда не предлагаю помощи. Я просто лежу рядом на нашей постели и наблюдаю за ними. Реми отличная мама, несмотря ни на что. Да, ее симптомы не улучшались, да и глупо было на это надеяться, и медленно они ухудшались, но наша дочка была здорова, и мы права не имели жаловаться.

- Ты такая хорошая, Реми.

А через полгода окончательно решается, что Реми не вернется в клинику. Получаемое пособие в принципе тоже устраивает, но она все же устраивается консультантом. Дистанционно. А если требуется, то я отвожу ее. Пациенты, конечно, опасливо косятся на женщину в белом халате, которая идет странной танцующей походкой, но только до того, как она берется за дело. Специалисты постоянно обследуют ее состояние, и никаких серьезных когнитивных отклонений не находят. Ее личность не меняется, хотя иногда подводит память. Реми старается много читать, решать головоломки, держать себя в тонусе.

Мы празднуем годик Реми-младшей, потом второй... И это такое счастливое время. Первые шаги, первые слова. Наши альбомы стали занимать отдельную полку на книжном шкафу.
Реми росла бойкой, и Реми-старшая решет, что этим она пошла в меня. Ей, конечно, становится все труднее справляться с ней, уследить. У нас все углы в доме обложены мягким поролоном, вход на кухню закрыт, и свободна для пермещений в основном только гостиная. Конечно, наша девочка еще ничего не понимает о болезни Реми, но иногда она так смотрит на мать... Ловя внимательными зелеными глазками непроизвольные движения ее рук... И я вижу, каково приходится моей жене. Она, наверное, вспоминает свою маму.
- Она любит тебя такой, какая ты есть, Реми. Все в порядке, - целую жену.

Однажды мы по предложению Реми едем в Санта-Монику на два дня, останавливаемся в отеле, потому что мелкую пока по машинам и мотелям не потаскаешь. Но время мы проводим прекрасно. Реми, правда, не особо заходит в воду, разве что прогуливается по кромке, а мы с маленькой купаемся чуть поодаль. Зато Реми прекрасно загорает. А я снова сгораю.

А однажды... Маленькой Реми четыре с половиной, но она очень смышленая. Реми-старшая не тратила зря время, занимаясь с нею все время.
Мама с дочкой сидят в детской, возятся с куклами. Я наблюдаю за ними, попивая кофе. И вдруг Реми-старшая роняет куклу, а у той что-то откалывается. Мелкая ловит момент падения глазами, смотрит на то, что вышло, и внезапно кричит:
- Ты уронила Сандру! Мама!
На маленьком лице чуть ли не слезы, но куда больше меня беспокоят возможные слезы на лице старшей. Моя жена как будто замирает и не знает, куда себя деть. Я бросаю все, иду к дочке, собираю дурацкую куклу.
- Эй, Реми, малышка... - обращаюсь к дочке. - Маму нельзя ругать, - я бросаю на жену быстрый взгляд и снова возвращаюсь к мелкой. - Мама болеет. Ты же видишь, как у нее дрожат ручки. Мама не хотела поломать Сандру, просто у нее не такие крепкие ручки как у тебя, и она ее выронила. И когда ты была маленькой и разбрасывала игрушки, она тебя никогда не ругала.

Маленькая смотрит на меня, потом на Реми, на ее руки, которые она держит сцепленными в замке, но их все равно встряхивает. Мелкая поднимается на ноги и подходит к ней, чтобы сесть совсем близко. Ее крошечные пальчики касаются рук Реми, гладят осторожно.
- Больно? - спрашивает она.
- А Сандру мы склеим, будет как новенькая.
- А маму? Чтобы она не болела?
- Маме просто нужна наша помощь.

Отредактировано Nero Scaevola (2015-07-13 17:37:42)

+1

83

Я никогда не думала, что мне доведется увидеть первые шаги своей дочери, услышать ее первые слова и не быть при этом в забытьи и полностью отрешенной от этого мира. Но я вижу как она растет, она делает это на моих глазах, взрослея и превращаясь из маленького карапуза, плачущего по ночам из-за режущихся зубов в маленькую леди с озорными глазами и громким, заразительным смехом.
Она – сочетание самого лучшего, что есть в нас с Джесси и она будет прекрасной девушкой. Умненькой, быстро схватывающей, прыткой и хитрой. Иногда даже мы вдвоем с Джесси не поспевали за ней и в  этот момент нам помогал Приятель, который моментально оживлялся, если малышка шкодила там, где не надо. У пса становился сразу до жути виноватый вид.
Работа дома позволяла мне быть с Реми каждый день и играть с ней. По мере того, как она училась говорить, мы все больше болтали ни о чем, о ее куклах, о ее играх и фантазиях, идеях. Иногда она ставила в тупик нас вопросами о том, как мы познакомились с Джесси, потому что совсем недавно в садике ее друг по имени Рон признался ей, что любит ее. И Реми всерьез задумалась, что сказать ему, поэтому сейчас и спрашивала о том, как мы с папой полюбили друг друга.
- Ну, малышка, я совершенно точно помню, что когда твой папа сказал мне, что любит меня, я ответила ему тем же. Потому что тоже любила его.
- А если бы ты не любила его, что бы ты ответила? – спрашивает ребенок, глядя на меня невинными глазами.
Я смотрю на мужа и улыбаюсь.
- В случае с твоим папой, я не могла не полюбить его. – отвечаю я, целуя дочь в лоб. – Но если ты не хочешь говорить мальчику, что не любишь его – не говори. Мальчишки – сильнее, чем кажутся.
Не знаю, чем там закончилась эта история, но обеспокоенные родители Рона вроде не приходили к нам и не говорили, что наша девочка разбила сердце их мальчику. А впрочем, они же дети, так что здесь нечего было переживать. Я просто радовалась, что у дочки уже даже в столь юном возрасте такая насыщенная личная жизнь.
- Что же будет, когда она повзрослеет?
Хантингтон не дает мне спуску и напоминает о себе в самый неподходящий момент. Так, однажды мы сидим с Реми и граем в ее куклу, когда меня накрывает очередной небольшой приступ и я роняю куклу дочери и она ломается. Реми расстроена и обвиняет меня в том, что это моя вина. А у меня не находится сил, чтобы сказать ей что-то в ответ, потому что я понимаю, что это и правда моя вина. И что малышка начинает подмечать мои часто неловкие движения и скоро я из просто матери, превращусб в неуклюжую, вечно ломающую все мать.
Джесси воспитывает дочь на предмет ее поведения со мной и говорит о том, что я больна, но это не делает ситуацию лучше. И когда Реми подходит, садится рядом и накрывает своими маленькими ладошками мои трясущиеся руки и спрашивает, больно ли мне, у меня внутри что-то медленно начинает ломать, словно я та самая кукла, которую Джесси сейчас держит в руках и обещает склеить.
- Нет, детка, мне не больно.
Джесси говорит, что мне нужна помощь, избегая впрочем, ответа на вопрос, можно ли меня «склеить» как куклу. Нельзя. Уже ничего нельзя починить во мне, дальше будет только хуже. И мне страшно.
- Чем тебе помочь, мамочка?
- Просто не обижайся на меня, малышка. Я не хотела разбить Сандру.
Реми тянет ко мне руки и обнимает меня и я обнимаю ее в ответ так крепко, как только могу, хотя руки у меня все же стали слабее, чем когда-либо.
И хотя вроде бы инцидент исчерпан, но я не могу выкинуть из головы произошедшее. Но выпускаю я свое расстройство только уже лежа в постели, когда Реми уложена спать отцом, и Джесси валится на постель совершенно уставший. Он работает, он во многом ухаживает за дочерью, он работает по дому в том, чего я не могу сделать. На нем все, но он не сдается, он продолжает улыбаться, продолжает жить со мной, ни разу не заговаривая о том, что со мной происходит, как будто надеясь, что однажды все прекратится. А имеем ли мы право бегать от реальности? Скоро я стану совсем обузой для него. Как он потянет и дочь и меня и работу, а еще дом?
Он шепчет мне, что все будет нормально и обнимает меня, а я просто внезапно начинаю бояться, что однажды не узнаю его, что однажды он уже не будет смотреть на меня таким успокаивающим взглядом и в глазах его будет усталость. А я даже могу этого не понять, потому что крыша поедет окончательно.
- Я просто боюсь, что в ее памяти такой и останусь: неловкой, трясущейся матерью, которая даже куклу в руках удержать не может. Я не хочу, чтобы она запомнила меня такой, какой я помню свою мать. Я не хочу, чтобы и ты запомнил меня такой. – я обнимаю его и поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Обещай мне, Джесси, что когда я начну сходить с ума, ты увезешь меня отсюда. Я не хочу, чтобы Реми видела меня такой. Я не хочу делать вам больно и даже не осознавать этого.
Джесси ничего не может сделать и единственно правильным выходом для него, для дочери, будет отвезти меня в клинику на содержание. Я не прошу его об эфтаназии, я просто не имею права, после того, что он пережил. Но однажды я звоню Форману и мы разговариваем, недолго, но содержательно. И когда я прошу его об одолжении, он не отказывается, потому что это моя последняя просьба. Когда-то Хаус обещал сделать это сам, но теперь его нет и в этом деле мне больше некого попросить.
Наша дочь идет в первый класс и мы присутствуем и смотрим, как наша девочка заходит с остальными детьми в школу. Мы с Джесси знакомимся с другими родителями, которые значительно моложе нас, в основном. Хотя есть родители среднего возраста. Но мы-то уже практически пенсионеры и многие нам удивляются, что я родила девочку так поздно. Задаются вопросы, но не настолько неловкие, как мысли, которые крутят в голове у других родителей, когда они видят, в какой странной позе я стою рядом с мужем. Хотя я вообще с трудом могу стоять неподвижно. С годами становится все хуже держать тело под контролем и это заметно.
Иногда по утрам я просыпаюсь и не понимаю, где я. но как только мой взгляд падает на фотографию, что стоит в рамке на прикроватной тумбочке, я тут же все вспоминаю. Вот он, мой любимый человек, Джесси Пинкман, обнимает меня, пока я держу на руках нашу дочь и в объектив даже влезла морда Приятеля, смешная и неуклюжая. Эту фотографию сделала миссис Хоуп на Рождество и на наших лицах столько счастья, что описать словами трудно.
Я все еще езжу в клинику и меня обследуют раз за разом. Берут анализы, кровь и прочее. Я уже не так молода как прежде, хотя ощущения совсем другие и наверно, поэтому я удивляюсь, когда врач говорит, что показатели значительно хуже, чем три месяца назад. Мое состояние ухудшается стремительно и нет никакой надежды, что Хантингтон вновь затормозит.
Я возвращаюсь домой уставшая и убитая. Реми приходит со школы и рассказывает мне о том, что они проходили, какие правила выучили и просит помочь с ее домашним заданием. А я настолько расстроена, что даже книгу не могу нормально открыть.
- Мам, давай я помогу. – Реми открывает книгу и я не вижу на ее лице ни сочувствия, ни испуга. Только искреннее желание помочь и даже некоторую гордость, что она помогает своей больной старой матери.
А вечером она взахлеб нам с Джесси рассказывает, как чьи-то родители повезли ее одноклассника кататься на роликах в местный большой парк и как они семьей провели весь день.
- Я думаю, мы могли бы поговорить с родителями Бритни и может они бы взял и тебя с собой. Мы с твоим папой уже не такие шустрые как прежде. – головка Реми лежит у меня на коленях, а ее тоненькие ножки – на Джесси. Она любит так рассказывать нам истории, пока у меня не начинают дергаться ноги.
- Нееее. Бритни такая противная и хвастливая к тому же. Она мне не нравится. Тем более, что мы с Джеком договорились пойти завтра полазить по деревьям. Можно?
- Спроси у папы, мартышка. Он у нас скалолаз.
И девочка тут же подрывается и обнимает папу, чтобы вымолить у него разрешение пойти лазить по деревьям с каким-то Джеком. Реми совершенно точно знает, как раскрутить папу на разрешение и сейчас она пользуется всем своим обаянием, заглядывая ему в глаза и потряхивая длинными русыми волосами. И Джесси, конечно сдается, а я смеюсь, потому что эта картина все же меня оживляет от последних новостей.
Реми отправляется спать, а мы с мужем все еще немного остаемся наедине на диване в гостиной. Джесси знает, что я сегодня ездила к врачам и так же он знает, что мне есть что ему сказать. Я всегда рассказывала ему о своем состоянии.
- Они сказали, что показатели значительно хуже. Хантингтон обострился и пауз больше не будет. – говорю я глухим тоном, пялясь в телик. – Что мы будем делать, Джесси? Ты не потянешь все. У тебя работа, дочь, на тебе дом. Если еще и я сяду тебе на шею… Я не понимаю, как ты со всем справляешься.

+1

84

Конечно, инцидент не исчерпывается сразу, и, после, когда мелкая уже спит, Реми, лежа в постели, вдруг начинает говорить о том, что она не стерпит, если мы запомним ее поломанной. Она просит, чтобы я обещал ей увезти ее от дочери, когда станет совсем худо. Реми, о чем ты просишь... Как я могу обещать? А, если пообещаю, как смогу потом исполнить? Я смотрю на нее, и у меня сердце останавливается через удар, потому что моя женщина ломается, а я ничего не могу сделать, чтобы хоть немного починить ее.
- Реми, давай продолжим просто жить, да? - целую ее и чувствую, как она дергается всем телом. Реми, когда-то такая стройная, легкая, стала теперь вот такой... Слабой, неловкой. Но я продолжаю любить ее, потому что какие бы фортели не выкидывало ее тело, я  по-прежнему готов целовать каждый дюйм ее кожи. - А когда настанет время, мы все решим, хорошо?
А может время уже настало? Просто я не хочу этого признавать и отпускать Реми?

И время продолжает свой ход, лучше не становится ничего, разве что наша дочка растет, и это она - то счастье, что не дает ни Реми, ни мне захлебнуться. Реми-младшая растет красоткой, преподнося нам разные сюрпризы. Иногда и неприятные, но обижаться на нее нет сил, потому что это ребенок и она смотрит на мир и воспринимает его иначе. Она даже не хочет нас обидеть. Однако иногда полусловом она может ранить сильнее ножа. Например, когда роняет слова о том, что чья-то мама водила их в парк на аттракционы, и как было бы здорово, если бы могли вот так пойти, но не можем. Или приходит домой с заданием сшить куклу, и я с нею весь вечер колю пальцы, а через пару дней она приходит в слезах, потому что у других девочек куклы были лучше, ведь они делали их с мамами, а она - со мной, потому что мама совсем ничего не может. Она швыряет куклу и убегает к себе, а Реми... Просит у меня эту куклу и усаживает на прикроватную тумбочку. А я пытаюсь заговорить с дочкой, и, когда первые порывы ее затухают, она долго-долго плачет у меня на коленях. Ей очень совестно, она рыдает, а потом, успокоившись, осторожно идет к маме, садится рядом и как всегда гладит ее руки, которые уже невозможно удержать на месте. А однажды Реми-младшая сетует, что девочки не приходят к ней домой в гости, потому что боятся маму. Как хорошо, что Реми не слышит это, потому что мы с дочкой в кухне, ужинаем. Ложка повисает в воздухе, я откладываю ее. Комок в горле, который растет постоянно, наконец, кажется, перекрывает дыхание. И мне хочется разреветься, с языка едва не срывается "Реми, мама умирает". Но я молчу, хотя не могу сдержаться, и слезы бегут по щекам. Дочка вскакивает со своего места.

- Папа, почему ты плачешь?
- Реми, детка, - усаживаю ее на колени. - Наша мама... Она очень переживает, что пугает тебя... - я знаю, это ребенок, но все же мне нужна чья-то помощь. - Она просила меня увезти ее в специальную больницу, где бы за нею ухаживали. Чтобы не мешать нам с тобой.
Реми смотрит на меня, обдумывая услышанное.
- Как это? Насовсем? А как же мы?
Целую ее. Я не знаю, что делать.

Врачи, конечно, не говорят даже ничего призрачно похожего на то, что мы могли бы оценить как плюс. Реми усаживается в инвалидное кресло, и, когда меня нет, к нам приходит сиделка, чтобы помогать. Сары уже давно нет. Мистер Хоуп остался один, потому что миссис Хоуп тоже не стало. И чем дальше, тем хуже. Речь Реми становится невнятной, обрывочной, она уже не ест сама, и я кормлю ее с ложки, мою, одеваю, причесываю. И я не справляюсь. Потому что я должен быть рядом с нею все время, но я продолжаю работать, потому что лишних денег для нас не бывает. Пособие по уходу за Реми тоже хорошее подспорье, но все же... Правда, мы погасили кредит за дом.

Зато Реми сохраняет рассудок, и мелкие сбои не в счет. Иногда по утрам она не узнает меня, но, когда это случилось впервые, клянусь, я готов был удариться панику. Она смотрела на меня испуганно и молчала, застыв в гримасе, а потом это исчезло, и ко мне вернулась моя Реми. Потому что даже в инвалидном кресле, трясущаяся, это была моя маленькая и хрупкая Реми. Как я мог увезти ее в клинику?
На ночь я давал Реми сильное снотворное, чтобы она смогла заснуть, а вот у меня сон пропадал, и я долго курил на кухне. И ревел. До дрожи внутри. Взахлеб. Потому что это был конец. Вот он, конец. И в такие минуты все наши долгие годы с Реми сворачивались в одну точку, их будто не было.

Я возвращаюсь к Реми. Мы до сих пор спим в одной постели, но со стороны Реми теперь есть перила, чтобы она не упала по сне. Я же просто не могу уйти спать в другое место, как бы тревожно мне не спалось рядом с нею, потому что это было бы предательство, и пусть иногда Реми не узнает меня, сколько же облегчения в ее глазах, когда она узнает и неуклюже пытается подвинуться ко мне. Только увы, больше мы не можем обняться и полежать спокойно. Но я-то могу ее обнимать. Могу!
- Я люблю тебя, Реми. Люблю, моя хорошая. Моя добрая.
В спальню притаскивается совсем старый Приятель и падает на ковер у кровати. Я и сам как этот пес.
А Реми дергается у меня в руках.

Я не могу увезти ее в клинику, потому что... ну не могу! Я не нахожу ни единого плюса для меня в том, что Реми уедет. Да, наша дочка не будет видеть, как затухает мама. Совсем затухает... Но это ее мама! И единственное, что точит меня, так это то, что Реми будет обеспечен должный уход, что я просто многое делаю не так...
И я, заботясь о Реми-старшей, порой забываю о мелкой, но младшая, кажется, понимает, больше, чем я. Так, когда подбирается очередной День Матери, я снова иду в школу один. И каково мое удивление, когда моя девочка читает не стишок про маму, а рассказывает про нашу маму.
Я смотрю на фото, которые она выбрала для своей газеты (черт, я даже не видел, как она ее мастерила!) и слушаю ее.
- Мою маму зовут Реми. Меня назвали в ее честь. Моя мама врач. Врачи помогают людям не болеть, бороться с разными болезнями. Моя мама очень красивая. У нее зеленые глаза и русые волосы. Она сейчас не работает... - Реми говорит бодро. но в какой-то момент все вдруг становится с ног на голову. - Моя мама очень болеет, у нее редкая болезнь. Она... - Реми начинает всхлипывать. - Я очень боюсь, что мама умрет. Я очень люблю маму.
В зале повисает тишина или это я глохну? Потому что все до единой фотографии, которые выбрала Реми, просто кричат о том, что такая красивая женщина, смеющаяся, веселая, просто не должна умирать. Не может.

+1

85

 
Has no one told you she's not breathing?
Hello, I'm your mind giving you someone to talk to... Hello... © 

Иногда дни тянутся для меня как года, а потом я понимаю, что годы – это дни. Стала многое забывать из своего прошлого, я стала теряться во времени и стала терять себя в этом времени. Кем я была и почему у меня в голове столько знаний о медицинских препаратах? Каждое утро, как новая жизнь, новый день, собирающий в себе новые вопросы, которые я не могу задать, потому что моя язык шевелится с трудом.
Я как живой труп, через который пропускают ток. Сидеть спокойно стало невозможно, как и лежать. О том, чтобы стоять и ходить, я и вообще молчу. Это скорее попытки сплясать кадриль, не попадая в такт, не слыша музыку и движений. По вечерам тяжело дышать и я могу потратить много времени на восстановление дыхания, на попытку заставить себя дышать спокойно.
Я многое слышу, хотя Джесси иногда об этом не догадывается, когда я не реагирую на его слова. Я могу повернуть к нему голову, но с губ не слетает ни слова. Я не могу ничего сказать, потому что его вопрос еще не дошел до моего мозга, я не могу сформулировать ответ. Хотя я точно знаю, что вопрос требует короткого «да» или «нет».
Я все еще вижу его глаза. Они часто блестят как и прежде, но на этот раз все от слез, которых я не вижу, но точно знаю, что они есть. Теряются где-то в ночи, когда я сплю мертвым сном и не слышу ни окружающих, ни себя. Иногда мне видится Нью-Йорк или больница, родильная палата. Но эти отрывки памяти вспыхивают ненадолго и затухают так же внезапно, покрываясь тьмой.
Я все еще вижу свою дочь. Вижу, как она рассказывает мне что-то и показывает свои рисунки. У нее хорошо получается рисовать и мне хочется, чтобы она пошла в художественную школу. Но она не хочет, она хочет стать врачом, как я, чтобы спасать людям жизнь, ведь это очень круто. А я улыбаюсь поломанной улыбкой, чтобы она хоть как-то поняла, что я слушаю. Она целует меня в щеку и сжимает мои ладони, показывая, как она нарисовала нашу большую семью. Эти рисунки заполнили весь холодильник и стену в спальне. Просто просыпаясь по утрам, все труднее с каждым разом понять, кто я такая.
- Люблю. – коротко говорю я дочери, когда она идет спать и желает мне спокойной ночи. И тоже самое для Джесси, перед тем, как он даст мне лекарство и я погружусь в черный сон.
А внутри все ноет, все плачет, кричит, рвется. Господи, просто дай мне один день, один жалкий день, чтобы сказать, как сильно я их люблю, чтобы улыбнуться, чтобы прижать к себе дочь, потрепать по голове Приятеля, который скончался месяц назад от старости, чтобы поцеловать Джесси и хоть раз не биться в конвульсиях в его объятиях. Чтобы рассказать им, как сильно я счастлива, наблюдая за тем, как растет моя дочь и каким заботливым отцом стал Джесси, каким сильным он стал, потому что ни капли не осталось от того, человека, которого я встретила в подсобке.
Он так сильно изменился, он повзрослел, возмужал, но все же оставался тем, кого я так сильно полюбила, кто дал мне не просто надежду на жизнь, но и саму жизнь. Вот она, сидит у моих ног и делает домашнее задание по математике, разговаривая со мной, но на самом деле не ожидая ответа, потому что знает, что не получит его.

Малышка, помоги папе, будь рядом с ним, когда я уже не смогу. Знаешь, ведь тебя не должно было быть, но только благодаря твоему отцу ты сейчас сидишь у меня в ногах, ты можешь ходить в школу и общаться с друзьями. Детка, ты самый прекрасный ребенок на свете, я точно это знаю. Не потому что ты – моя дочь. А потому что ты – дочь самого прекрасного человека, которого я когда-либо встречала. Он так никогда не считал, потому что у него очень темное прошлое, но, знаешь, Реми, меня это никогда не волновало, хотя и все знаю. А ты знаешь папу таким, каким я полюбила его. Помоги ему, малышка. Он без тебя не сможет, как я бы не смогла без него.

- Мам, я иду гулять. Папа меня отпустил. – ее звонкий голос отдается в моей голове. – Тебе принести какой-нибудь альбом?
Последнее время я могу подолгу рассматривать фотографии в альбомах и пытаться вспомнить, с чем связаны те или иные фотографии.
- Первый.
Сегодня я чувствую себя лучше. Я могу говорить и голова не гудит от пустоты. Дочь приносит мне небольшой фотоальбом, который заполнен самыми первыми нашими с Джесси воспоминаниями. Когда болезнь еще казалась так далека, когда не было ни Приятеля, ни Реми, ни отдельного дома, ни машины, ни Альбукерке и той ночи. Когда еще не было ничего и мы могли строить свои замки на песке так, как мы захотим.
Теперь уже не можем. И можем только вложить веру в нашу дочь.
- Люблю тебя, мам.
- Люблю тебя.
Я сижу и провожу дрожащими пальцами по фотографиям. Я помню не все, но все равно улыбаюсь, потому что даже простой взгляд без воспоминаний убеждает меня, что эти двое, на фотографии, абсолютно счастливы и они ничего не ждут от будущего, наслаждаясь друг другом, сиюминутно и ни о чем не думая, справляясь с проблемами по мере их поступления.
Джесси появляется в комнате и садится на диван, рядом с которым стоит моя коляска. Он совсем устал и его взгляд уже не такой счастливый как прежде. Я умоляла его увезти меня, но он этого не делает. И это больно и ему и мне. Понимает ли он, что я все понимаю, но просто не могу сказать об этом?
Он спрашивает, чем я занимаюсь, хотя и сам понимает, что мои занятия уже давно не высокоинтеллектуальные. Господи, как он смотрит… Как хочется умереть и больше не причинять ему боль. Но так не хочется оставлять его, так хочется быть с ним рядом, потому что я все еще так сильно его люблю.
- Вспоминаю. – говорю я медленно и так же медленно тяну дрожащую руку Джесси, чтобы он взял ее. – Помнишь Рождество? Первое? – я улыбаюсь, стараясь сфокусировать взгляд на муже. Мне так много хочется сказать, но я не могу, потому что даже те крупицы, которые вертятся на языке, отнимают много сил. – Ты сказал, что любишь… Это было… самое счастливое… в жизни. – я набираю воздуха в грудь и закашливаюсь, но продолжаю говорить. – Как и вся жизнь… с тобой.
Я опускаю взгляд на фото, как мы поедаем утку, которая тогда чуть не сгорела.
- Я все еще люблю… и твою фамилию… и целоваться. Тебя… - я как будто вижу, как пересаживаюсь к нему на колени, но это только фантом прошлых воспоминаний. На самом деле я уже не поднимусь с кресла. – Расскажи свое любимое воспоминание…

Знаешь, Джесси, я много думала о том, что ты совершил в жизни. Помнишь, я сказала, что не хотела бы встретить прежнего тебя? Ты говорил такие страшные вещи о себе, ты был уверен, что ты плохой. Но на самом деле, это не так. Плохой человек не может быть таким замечательным отцом и таким любящим мужем. И знаешь, я поняла, что встреться мы раньше, я бы все равно вытащила тебя из той дыры, в которой ты пребывал. Я совершенно точно это знаю. Потому что ты этого стоишь, малыш. В моей жизни было много дерьма и много счастья. Но я никогда не была так счастлива, как с тобой, Джесси. Я люблю тебя. Я повторяю в своей голове это каждый день, потому что не могу столько же сказать вслух. Но ты же всегда знал, о чем я думаю, правда, Джесси?

Отредактировано Regina Lucia-Scaevola (2015-07-21 13:58:11)

+1

86

Day after day
Fickle visions messing with your head
Fickle, vicious
Sleeping in your bed
Messing with your head
Fickle visions
Fickle, vicious
Sleep, sugar, let your dreams flood in
Like waves of sweet fire, you're safe within
Sleep, sweetie, let your floods come rushing in
And carry you over to a new morning ©

Кажется, с каждым днем Реми все дальше от нас с дочкой, а на самом деле мне она еще никогда прежде не была так близка. Увы, мы не можем говорить, как прежде, часто я даже не могу разобрать, что она пытается сказать, хотя я, как и дочка, худо-бедно научились различать, однако мне кажется, я знаю, о чем она думает. Пересматривая день изо дня наши фотографии, Реми вспоминает то, что было в нашей жизни, и каждый день все заново. Она пересматривает одни и те же фотографии часами, неловко переворачивая плотные старицы, которые не поддаются, но она много-много раз старается подцепить их, пока не удается. Сколько раз ей хотелось зареветь, когда у нее совсем не получалось? Однажды я хотел помочь ей, но Реми, кажется, закричала на меня. Больше я не вмешивался, если только сам не выбирал какой-то альбом и не предлагал посмотреть вместе со мной. Ее собственный личный процесс я больше не нарушал.

Иногда Реми становится легче, и она не так сильно коверкает слова, правда, чтобы произнести несколько ей требуется много времени. Я не могу увезти ее в клинику! У нас остается очень мало времени, и я не хочу, чтобы она провела их в чужих стенах! Я понимаю, что Реми-младшей тяжело видеть маму такой, и уж тем более тяжело самой Реми, что дочка ее такой видит и запоминает. Но, видимо, наша малышка понимает все лучше, чем мы думаем. Она проводит с матерью время, говорит с нею. Когда-то я попросил ее об этом, и Реми это делает, для нее это вошло в привычку. Хотя бы пару часов в день, но они проводят вместе, потому что я все равно понимаю, что для девочки это тяжело. Остальное время Реми резвится с друзьями, рисует, катается на велосипеде. Не хочу приковывать ее к матери. Зато сколько всего она потом рассказывает нам взахлеб! И я вижу, как Реми слушает эти рассказы, хотя чужаку могло бы показаться, что она совсем не с нами сейчас. Я многое научился понимать о своей жене за эти годы.

Сегодня я застаю Реми за просмотром альбома. Он на той же странице, что и два часа назад. Наверное, она снова не смогла перевернуть ни страницы.
- Что ты делаешь?

Я всегда говорю с нею, каждый день. Как будто ничего не произошло. Когда-то у Реми-маленькой возник вопрос:
- А мама нас слышит?
Я ни на секунду не задумался и ответил, что да. Врачи, конечно, объясняли мне, что восприятие Реми реальности сильно искажено, и стопроцентно утверждать нельзя, какие-то там импульсы не поступают в мозг так быстро, как у здорового человека… И я не стал дослушивать до конца. Реми слышит нас и понимает. Пусть не сразу. Но я никогда не перестану разговаривать с ней, задавать ей вопросы, рассказывать ей о том, что происходит. И вижу в ответ ее пустой взгляд, устремленный помимо меня, блуждающий быстро от предмета к предмету, но ни на чем не останавливаясь. Иногда Реми просто произносит какие-то звуки. Ее постоянно дергает. И кажется, что ничего от моей Реми уже не осталось, что ее огонек совсем затух где-то в этом искореженном теле. И дни, когда она такая, кажутся годами. Пока не наступает небольшое просветление.

Вот и сегодня Реми отвечает: «Вспоминаю», хотя выговаривает не все буквы, да и голос у нее сильно изменился.
Ее рука дергается, но я понимаю, что она тянется ко мне, и я беру ее в свою ладонь, сжимаю. А Реми все продолжает говорить. Она вспоминает наше с нею Рождество, самое первое. То самое, с разбитым елочным шаром. Тогда эта неуклюжесть казалась трагедией, ведь так? Мы тогда еще не знали, насколько плохо все будет. Вернее, знали, но это казалось будущим, которое вот теперь – настоящее. А Реми все говорит-говорит, и я улыбаюсь, глажу ее по волосам. Кто-то у нас сегодня болтушка.

*

…Реми с каждым днем все больше походит на мать, а я все старею, хотя дочка смеется, что я весьма ничего, даже не поседел.  Однажды она притаскивает домой щенка, похожего на Приятеля, и объявляет, что такого несчастного она не могла не подобрать. Реми семнадцать. Она уже получила приглашение в Западный университет наук о здоровье в Помоне. Это Калифорния, так что уедет она совсем недалеко. Она получила стипендию и место в общежитии. Я горжусь нашей девочкой. Не знаю только, как расстанусь с нею. Но расстаюсь. На несколько долгих лет. Я понимаю, что вечно быть рядом со мной она не сможет. Да и я не вечен. Однако я приезжаю к ней на выпускной, ведь ей доверили речь выпускника.
-… Моя мама была врачом, но не стало ее из-за Хантингтона. И вы знаете, я бы хотела сказать, будто желаю, чтобы все мы стали такими врачами, какой была она. И я скажу это, только знайте, нам очень придется постараться, чтобы так оно и было. А вот мой отец никогда доктором не был, он всю жизнь проработал медбратом, и, знаете, сейчас, когда я вспоминаю, как он заботился о маме в последние ее годы, и как она любила его, смотрела на него, я понимаю, что он именно тот, на кого я бы хотела быть похожей. Мы люди, и мы можем лечить наших близком не только нашими знаниями в медицине, но любовью, которую мы можем дарить просто так, от всего сердца. Я желаю нам стать такими докторами, какой была моя мама, и такими любящими людьми, как мой отец.
Под мантией на Реми яркое голубое платье на мелких пуговичках.

*

Реми говорит о том, что любит мою фамилию и что любит целоваться со мной. А потом она просит рассказать о моем любимом воспоминании. Я смотрю на нее и понимаю… Я даже не знаю, как это произошло, просто я вдруг правда увидел, что это конец.

Реми, ты говоришь, что была счастлива со мной. И я был. Я и сейчас счастлив. Нашими воспоминаниями и нашим настоящим. Потому что мы прожили счастливую жизнь, о какой никогда и не думали, и вышла она у нас такой, какой мы сами ее построили. И я продолжаю любить тебя каждую минуту, потому что ты дала мне шанс стать другим человеком. Доверилась мне. Доверяешь сейчас.

Я наклоняюсь к Реми и целую ее, а затем отстраняюсь так, чтобы она хоть краем глаза поймала меня. И прежде, чем ее рука замирает в моей, я отвечаю на ее просьбу. Что бы с нами сейчас ни происходило, какими бы мы с нею ни были, здесь и сейчас я продолжаю оставаться самым счастливым, благодаря этой женщине. И напрасно Реми когда-то говорила о том, что не хочет, чтобы я запоминал ее рухлядью, ни на что не способной. Она сейчас со мной, и я хочу запомнить эти наши последние минуты вместе. С моей любовью, которая чудом досталась мне в моей жизни. И я не помню ничего из того, что было со мной до встречи с нею.

Сейчас мы в конце нашего пути. Вдвоем.

- Мое любимое воспоминание – ты.

+1

87

http://s017.radikal.ru/i426/1507/60/c7e3b818e274.jpg

Каждую ночь он снится ей, и каждую ночь одно:
они живут свою жизнь, похожую на кино
то про шпионов, то про романтику, то бесконечный бой,
то на какую-то скучную ленту попросту про любовь.

Каждую ночь ее насквозь проедает страх:
каждую ночь в финале он умрет у нее на руках.
Каждое это «мы» суть обреченное «мы»,
каждую ночь она забирает его взаймы
у бесконечной пропасти смерти, у черного небытия,
хлещет сквозь ночь обреченность, отравленная струя,
каждую ночь ей нужно его возвратить назад,
но если это ад, то она согласна на ад.
О господи, благословенен твой ад.

Зацикленный на репите варьируемый сюжет,
на плечи ложатся сотни непрожитых этих лет,
она повторяет: ад, и ставит свечу на окне,
и снова ложится спать, и жизнь проживает во сне.

И мечется, и дрожит, и сияет ее свеча,
и плачет ее свеча в предрассветный час,
и пламя ее суть вера и суть любовь,
которая может из ада вывести за собой,

поскольку на тысячной ночи прервется круг,
и вспыхнет ярче свеча, и она не отпустит рук
его из своих ладоней, и более никогда
ни смерти, ни сну, ни яви его не отдаст,
поскольку любви достаточно, чтобы ад
попятился, отпустил из кольца своего,
поскольку горит свеча, и сотни свечей горят,
поскольку любви достаточно для всего.
Любви всегда достаточно для всего.

© Лемерт /Анна Долгарева/

+1


Вы здесь » The Hunger Games: After arena » Архив игровых тем » i will trust myself with you


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC

#pun-title table tbody tr .title-logo-tdr {position: absolute; z-index: 1; left:50px; top:310px }